Вернуться к Сочинения

Белая гвардия (первая редакция)

Пьеса в пяти актах

Действующие лица

Турбин Алексей Васильевич, военный врач, 30 лет.

Турбин Николка, его брат, юнкер, 18 лет.

Тальберг Елена Васильевна, их сестра, 24-х лет.

Тальберг Владимир Робертович, 33 лет, генштаба полковник, муж Елены.

Мышлаевский Виктор Викторович, штабс-капитан, артиллерист, 27 лет.

Шервинский Леонид Юрьевич, 24-х лет, поручик, личный адъютант гетмана и дебютант оперы.

Студзинский Александр Брониславович, капитан-артиллерист, 29 лет.

Малышев, полковник-артиллерист, командир белогвардейского артиллерийского дивизиона, 33 лет.

Лисович Василий Иванович, по прозвищу Василиса, инженер, домовладелец, 43 лет.

Ванда Степановна, его жена, 39 лет.

Болботун, командир 1-й конной петлюровской дивизии, 43 лет.

Галаньба, сотник, командир разведки при 1-й петлюровской дивизии, 27 лет.

Лариосик (Ларион Ларионович Суржанский), поэт и неудачник, 22-х лет.

Гетман всея Украины.

Фон Шратт, германского генштаба генерал-майор, 43 лет.

Фон Дуст, германского штаба майор, 40 лет.

Врач германской армии.

Камер-лакей.

Еврей.

Человек с корзиной.

Дезертир-сечевик.

Доктор.

Максим, гимназический педель, дряхлый старик.

Юнкер Павловский.

1-й бандит, 2-й бандит, 3-й бандит.

1-й офицер, 2-й офицер, 3-й офицер.

Гайдамак-телефонист.

Най-Турс, полковник, гусар.

Юнкера-артиллеристы, Юнкера-пехотные, Гайдамаки.

Действие происходит в период декабря 1918 года — января 1919 года в Киеве во время гетмановщины и петлюровщины.

Акт первый

Картина первая

Бьют старинные часы девять раз и нежно играют менуэт. Загорается свет. Открывается квартира Турбиных. Большая, очень уютно обставленная комната с тремя дверьми. Одна из них ведет на половину Алексея Васильевича, другая на половину Елены, третья в переднюю, внутренность которой зрителям видна В комнате камни, на изразцах над камином рисунок красками, изображающий голову петлюровца в папахе с красным шлыком, и крупная надпись тушью: «Союзники — мерзавцы».

В камине догорает огонь.

На сцене Николка (он в защитной блузе, в черных рейтузах и высоких сапогах, погоны юнкер-офицерские, Николка немного заикается), и Алексей (в синих рейтузах с гусарским галуном, во френче без погон).

Оба греются у камина

Николка (играет на гитаре и поет).

Пулеметы мы зарядили,
По Петлюре мы палили
Киев город мы прославим,
На Крещатике киоск поставим
Петлюрчики, чики...
Голубчики, чики...
Покажите-ка ваш мандат!

Пулеметы мы зарядили,
По Петлюре мы палили
Пулеметчики, чики...
Голубчики, чики...
Выручали вы нас, молодцы!

Алексей. Черт тебя знает, что ты поешь. Пой что-нибудь порядочное.

Николка (поет).

Хошь ты пой, хошь не пой,
В тебе голос не такой!
Есть такие голоса,
Дыбом встанут волоса.

Алексей. Это как раз к твоему голосу и относится.

Николка. Алеша, это ты напрасно. Ей-богу, у меня есть голос. Ну, конечно, не такой, как у Шервинского, но все-таки порядочный. Драматический, вернее всего, тенор. Леночка, а Леночка, как по-твоему, есть у меня голос?

Елена (за сценой). У кого? У тебя? Нету никакого.

Николка. Это она расстроилась, оттого так и отвечает. А между тем, Алеша, мне учитель пения говорил: «Вы бы, говорит, Николай Васильевич, в опере, в сущности, могли петь, если бы не революция».

Алексей. Дурак твой учитель пения.

Николка. Я так и знал. Полное расстройство нервов в турбинском доме — у меня голоса нет, а вчера еще был, учитель пения дурак, и вообще пессимизм. А между тем я более склонен к оптимизму. (Играет на гитаре.) Хотя ты знаешь, Алеша, я сам начинаю удивляться. Ведь девять часов уже, а он сказал, что днем приедет. Уж не случилось ли с ним чего-нибудь в самом деле?

Алексей. Ты потише говори.

Николка. И главное, неизвестно, что предпринять. (Пауза.) Вот комиссия, создатель, быть замужней сестры братом.

Алексей. В особенности, когда у этой сестры симпатичный муж.

Николка. Да. Вообще, туманно и паршиво. (Бренчит, напевает минорно.) Туманно... туманно... ах, как все туманно.

Елена (за сценой). Который час в столовой?

Николка. Э... девять. Без пяти. Наши часы впереди, Леночка.

Елена (за сценой). Не сочиняй, пожалуйста.

Николка. Ишь, волнуется... Ах, как все туманно...

Алексей. Не надрывай ты душу, пожалуйста. Спой лучше юнкерскую.

Николка (встает, начинает марш на гитаре и поет, постепенно выходя на авансцену).

Здравствуйте, дачники,
Здравствуйте, дачницы!
Съемки у нас опять начались.
Гей, песнь моя любимая,
Буль, буль, буль, бутылка казенного вина!
Бескозырки тонные,
Сапоги фасонные...

За сценою, приближаясь, громадный хор — глухо и грозно, в тон Николке, как бы рождаясь из его гитары, — поет ту же песню. Электричество внезапно тухнет, и все, кроме освещенного Николки, исчезает в темноте.

Хор.

То юнкера, гвардейцы идут...

Затихает, удаляется.

Алексей (в темноте). Елена! Где ты? Свечи у тебя есть? Это наказание, честное слово! Каждую минуту тухнет.

Елена появляется со свечой, и электричество тотчас загорается.

Какая-то часть прошла.

Елена тушит свечу.

Николка (поет).

Съемки примерные,
Съемки глазомерные,
Вы научили нас дачниц любить...

Елена. Тише. Погоди.

Николкина песня обрывается, все прислушиваются. Далекие пушечные удары.

Николка. Странно. Так близко. Впечатление такое, будто бы под Святошиным стреляют. Интересно, что там такое происходит. Я бы поехал на Пост. Узнать, в чем дело.

Елена. Тебя там не хватало. Сиди, пожалуйста, смирно. Успеешь еще. (Пауза.) Алеша, а Алеша...

Алексей. Ну?

Елена. Я сильно беспокоюсь. Где ж Владимир, в самом деле?

Алексей. Приедет. Не беспокойся, Лена.

Елена. Как же так? Сказал, что вернется днем, а сейчас начало десятого. А вдруг на их поезд напали?

Алексей. Ничего этого не может быть. Линия на запад совершенно свободна. Ее немцы охраняют.

Елена. Почему же его нет до сих пор?

Алексей. Ну, стояли на каждой станции.

Николка. Революционная езда — час едешь, два стоишь.

Елена. Так-то так, а все-таки нехорошо на душе, беспокойно. Я хочу съездить на вокзал, узнать, что с их поездом.

Алексей. Ни на какой вокзал мы тебя не пустим. Если уж на то пошло, я сам съезжу, только попозже. А сейчас и не к чему. Подождем еще.

Николка. Ты, Леночка, пожалуйста, не волнуйся. Соблюдай, как говорится, спокойствие.

Елена. Легко сказать...

Звонок.

Николка. Ну вот. Я же говорил. Сейчас я открою. (Уходит в переднюю.)

Алексей. Это Владимир, конечно.

Николка. Кто там?

Глухо голос Мышлаевского: «Открой, ради Бога, скорее».

Алексей. Нет, это не Тальберг.

Николка (удивленно). Ты, Виктор?

Впускает Мышлаевского. Тот в длинной шинели, в заиндевевшем башлыке, с винтовкой и револьвером на поясе.

Алексей. Виктор, да это ты!

Мышлаевский. Ну я, конечно, чтоб меня раздавило! Никол, убери винтовку к чертям. О, дьяволова мать!..

Алексей. Откуда ты?

Елена. Да это Виктор! Откуда?

Мышлаевский. Здравствуй, Леночка. (Снимает башлык.) Сейчас... Ох... Осторожнее вешай, Никол. В кармане бутылка водки, не разбей. Здравствуйте, все здравствуйте. Ох. Из-под Красного Трактира. Позволь, Лена, ночевать у вас. Не дойду домой! Совершенно замерз...

Елена. Ах Боже мой, конечно, конечно.

Алексей. Иди скорее к огню.

Идут к камину.

Мышлаевский. Вот сукины дети, Боже ты мой! Вот свиньи собачьи, чтоб им... (Со стоном бросается к огню.)

Алексей. Что же — они вам валенки не могли дать, что ли?

Мышлаевский. «Валенки»!

Елена. Вот что — там ванна сейчас топится, вы его раздевайте поскорее, а я все приготовлю. (Уходит.)

Мышлаевский. Кабак, черт их возьми! (Указывая на сапоги.) Ох, снимите, снимите, снимите...

Алексей и Николка снимают с Мышлаевского сапоги.

Алексей. Никол, принеси скорее спирт из кабинета.

Николка уходит.

Мышлаевский. Неужто отрезать пальцы придется? Боже мой, Боже мой.

Алексей. Ну что... Погоди. Ничего... Так... Приморозил большой. Отойдет. И этот отойдет.

Прибегает Николка с халатом, туфлями и склянкой.

Снимай френч.

Растирают ноги, надевают халат.

Мышлаевский. Легче, ох легче, братики... Водки бы мне выпить.

Николка. Сейчас.

Наливает у буфета. Мышлаевский пьет.

Легче, Витенька?

Мышлаевский. Отлегло немного.

Алексей. Ты, Виктор, скажи, что там делается под Трактиром?

Мышлаевский. Ад! Дай папиросу, пожалуйста.

Алексей. Ради Бога.

Николка. Под Трактиром что, Витенька?

Мышлаевский. Метель под Трактиром! Вот что там. И я б эту метель... Я б этого полковника Щеткина, и мороз, и немцев, и Петлюру!..

Елена проходит с простыней и бросает ее Мышлаевскому.

Елена. Сейчас, Виктор, мыться пойдешь. (Уходит.)

Мышлаевский. Спасибо, Леночка. Что это у нее физиономия такая опрокинутая? Что случилось?

Алексей. Да наше сокровище, муж ее, уехал вчера с денежным поездом в Малин и обещал вернуться утром, а до сих пор его нет, вот она и волнуется.

Мышлаевский. Гм... Да. Время тревожное. Не люблю я, грешник, признаюсь откровенно, вашего зятя. Тип довольно среднего качества, но тут понимаю. Елену жалко.

Николка. Ты, капитан, наверно, больше в курсе дела. На Ма́линской линии петлюровцы могут быть?

Мышлаевский. Всюду они могут быть. Всюду. Понял?

Алексей. Так это что ж, выходит, город обложили со всех сторон?

Мышлаевский. Говорю тебе — кабак. Ничего не пойму. Нас сорок человек офицеров. Погнали под Трактир зачем-то. Неизвестно. Приезжает эта лахудра, полковник Щеткин, штабная крыса, и говорит (передразнивает сюсюкающим голосом): «Господа офицеры. Вся надежда города на вас. Оправдайте доверие». И исчез на машине со своим адъютантом. Тьфу! И темно как в... (Алексей и Николка испуганно взмахивают руками) желудке. Выкинул нас на мороз, а сам убрался домой.

Алексей. Зачем, объясни, пожалуйста, Трактир понадобилось охранять? Ведь Петлюры там не может быть?

Мышлаевский. Ты Достоевского читал когда-нибудь?

Алексей. И сейчас, только что. Вон «Бесы» лежат. И очень люблю.

Николка. Выдающийся писатель земли русской.

Мышлаевский. Вот. Вот. Я бы с удовольствием повесил этого выдающегося писателя земли.

Алексей. За что так строго, смею спросить?

Мышлаевский. За это — за самое. За народ-богоносец. За сеятеля, хранителя, землепашца и... впрочем, это Апухтин сказал...

Алексей. Это Некрасов сказал. Побойся Бога.

Мышлаевский (зевая). Ну и Некрасова повесить.

Николка. Так.

Мышлаевский. Кавалергард! Во дворце! Да я б его, если б моя воля была!.. Из-за него, дьявола, в сапогах на морозе...

Алексей. Постой, какой Некрасов кавалергард?

Мышлаевский. Да не Некрасов. Гетман. Он, изволите ли видеть, во дворце сидит с немцами, а мы Трактир караулим. Веришь ли, на морозе стоял, как баба, ревел от боли.

Алексей. Кто ж там под Трактиром все-таки?

Мышлаевский. А вот эти самые Достоевские мужички, богоносцы окаянные. Все, оказывается, на стороне Петлюры.

Николка. Неужели? А в газетах пишут...

Мышлаевский. Что ты, юнкер, мне газеты тычешь! Я бы всю эту газетную шваль тоже перевешал на одном суку! Все деревни против нас. Я сегодня утром напоролся на одного деда в деревне Попелихе и спрашиваю его: «Деж вси ваши хлопци?» Деревня словно вымерла. А он-то со слепу не разобрал, что у меня погоны под башлыком, и за петлюровца меня принял и отвечает: «Уси побиглы до Петлюры...» Как тебе нравится?

Алексей. Да, здорово.

Мышлаевский. Ну тут уж я не вытерпел. Мороз. Остервенился. Взял этого деда за манишку и говорю: «Уси побиглы до Петлюры? Вот я тебя сейчас пристрелю, старая б...! (Алексей и Николка взмахивают руками.) Ты узнаешь у меня, как до Петлюры бегают, ты у меня сбегаешь в царство небесное!..» Да не бойтесь, не скажу. И конечно, святой хлебороб прозрел в два счета. В ноги кинулся и орет: «Ой, ваше высокоблагородие, це я сдуру, сослепу, тильки нэ вбивайте». Вообще, хорошенькие дела. (Зевает.)

Алексей. Как же ты в город попал?

Мышлаевский. Сменили нас, слава тебе, Господи. А я в штабе на Посту Волынском скандал Щеткину устроил. Они рады были от меня отделаться и послали меня сюда в штаб. Ну их к лешему. Я завтра же перевожусь в дивизион по специальности. Довольно. Я свое сделал. (Зевает.) Мортирный дивизион тут формируется, Студзинский там старшим офицером... Я сейчас на паровозе приехал, совершенно обледенел... Мне бы Студзинского повидать. Две ночи не спал. (Дремлет.)

Николка. Он к нам сегодня вечером придет.

Мышлаевский. Ну, превосходно.

Алексей. Я сам к ним записываюсь, пойду врачом в дивизион...

Мышлаевский внезапно засыпает.

Николка. Ц...ц...ц... Витя! Витя! Господин капитан, ты не засыпай. Ты сейчас купаться будешь.

Алексей. Оставь его, пусть. Видишь, человек замучен.

Долгий тревожный звонок.

Николка. О... пожалуй, это он.

Алексей. Звоночек похож.

Елена (выходя). Открывай, Николка, скорее.

Николка уходит в переднюю.

Николка. Кто там?

Голос Тальберга: «Я... Я...»

Алексей. Ну вот видишь, приехал.

В переднюю входит Тальберг.

Тальберг. Здравствуй, Николка.

Николка. Здравствуй, господин полковник.

Елена. Если б ты знал, как я волновалась!

Тальберг. Не целуй меня, я с холоду. Ты можешь простудиться.

Снимает шинель, остается во френче с двумя значками. Лицом Тальберг похож на крысу в пенсне, а фигурой на автомат.

Елена. Голову ломала, что с тобой случилось!

Тальберг. К счастью, я, как видишь, жив и здоров. У нас все благополучно? (Входит в столовую.) Здравствуй, Алексей.

Алексей. Здравствуй.

Елена. Отчего же ты так долго? Я бог знает что думала. Иди сюда, грейся.

Тальберг. На каждой станции были непредвиденные задержки. Я даже хотел послать тебе телеграмму, но потом решил, что это пустая трата денег.

Мышлаевский всхрапывает.

Ба! Мертвое тело. Пьян, вероятно?

Алексей. Он не пьян. Замерз человек и не спал две ночи. Он только что с позиций.

Тальберг. Ах, вот как! А почему же такой экзотический наряд?

Алексей. Пришлось переодеть его.

Елена. Алеша, ты лучше его разбуди. А то он разоспится, потом не поднимешь. Ванна уже готова.

Тальберг. Мне, Лена, нужно сказать тебе два слова по важному делу.

Алексей. Мы сейчас уйдем к себе. Виктор! Виктор! (Будит Мышлаевского.)

Николка. Капитан! Вставай мыться.

Мышлаевский. Исчезни сию минуту.

Тальберг. Господин Мышлаевский строг по своему обыкновению.

Елена. Ну что ты, Володя, осуждаешь? Он совсем разбит, бедняга. На него смотреть было жалко.

Алексей. Виктор, поднимайся, поднимайся.

Мышлаевский. Мм... Ну в чем дело? Петлюра пришел, что ли?

Тальберг. Петлюры здесь, к счастью, нет.

Мышлаевский. Тем лучше. Мм... А!.. Здравствуйте, господин полковник.

Тальберг. Мое почтение, капитан.

Мышлаевский. Извини, Леночка, что я заснул.

Елена. Ну что тут извиняться. Иди купаться, спать потом будешь.

Мышлаевский. Нет, потом я лучше ужинать буду.

Алексей. Никол, идем его купать.

Мышлаевский. Дай папиросу, Алеша.

Николка. Мышлаевский и Алексей уходят.

Тальберг (прикрывая за ними дверь). Я органически не выношу эту трактирную физиономию.

Елена. Володя, как тебе не стыдно! Ну что он тебе сделал плохого?

Тальберг. Он принимает наш дом, то есть, пардон, дом твоих братьев и наш, за постоялый двор. Как только появляется господин Мышлаевский, появляется водка, казарменные анекдоты и прочее. Я совершенно не понимаю Алексея. У него система окружать себя бог знает кем! Впрочем, все это скверно кончится. Среди всех этих Шервинских и Мышлаевских Алексей сам сопьется.

Елена. Если б ты знал, Володя, как мне тяжело, что ты не любишь братьев. Только что ты приехал, я так волновалась, и первые твои слова...

Тальберг. Прости, пожалуйста, это не я не люблю твоих братьев, а они меня ненавидят.

Елена. Да, они тебя тоже не любят. И это так омрачает нашу жизнь. Кругом и так все страшно, все рушится, а у нас какая-то трещина в семье и все расползается, расползается. Нехорошо.

Тальберг. Ах трещина!.. Ну конечно, трещина... Это я устроил трещину. Очаровательное семейство Турбиных, и вот я женился, ворвался. (Тревожно глянул на часы на руке.) Ах, Боже мой! Десять часов. Ээ... Десять часов. Вот что, Лена, в сторону трещину и Мышлаевского. Случилась важная вещь.

Елена. Что такое?

Тальберг. Слушай меня внимательно. Немцы оставляют гетмана на произвол судьбы.

Елена. Володя, да что ты!

Тальберг. Тсс... Никто еще не знает об этом. И даже сам гетман.

Елена. Откуда ты это узнал?

Тальберг. Только что и под строгим секретом — в германском штабе.

Елена. Что же теперь будет?

Тальберг. Что же теперь будет... Гм... Десять часов три минуты. Так-с... Что теперь будет? Лена. (Пауза.) Лена.

Елена. Что ты говоришь?

Тальберг. Я говорю — Лена.

Елена. Ну что, Лена?

Тальберг. Лена. Мне сейчас нужно бежать.

Елена. Бежать? Куда?

Тальберг. В Берлин. Гм... Десять часов и четыре минуты. Дорогая Лена. Ты знаешь, что меня ждет в случае, если придет Петлюра...

Елена. Тебя можно будет спрятать.

Тальберг. Нет-с, дорогая моя, спрятать меня негде. Да и что значит — спрятать! Не могу же я, подобно сеньору Мышлаевскому, сидеть в каком-то дурацком халате в чужой квартире. Да и все равно найдут. И ты знаешь, что ждет тех, кто служил на видных должностях у гетмана.

Елена. Постой, я не пойму, как бежать? Значит, мы оба должны уехать?

Тальберг. То-то что нет. Сейчас выяснилась ужасающая картина. Город обложен со всех сторон, и единственный способ выбраться — это выехать в германском штабном поезде сегодня ночью. Женщин они не берут. Мне одно место они дали. Благодаря моим связям.

Елена. Другими словами, ты хочешь уехать один?

Тальберг. Дорогая моя, не «хочу», а иначе не могу. Гм... Десять часов шесть минут. Лена. Поезд идет через полтора часа. Решай. Думай. И как можно скорее.

Елена. Как можно скорей? Через полтора часа? Тогда я решаю. Уезжай.

Тальберг. Ты умница. Я всегда это утверждал. Что, бишь, я хотел сказать еще? Да, что ты умница. Впрочем, это я уже сказал. Что еще... Гм...

Елена. На сколько же времени мы расстаемся?

Тальберг. Я думаю, месяца на два, на три. Я сейчас же отправляюсь в Берлин и там пережду время этой кутерьмы с Петлюрой. А когда гетман вернется...

Елена. А если он совсем не вернется?

Тальберг. Этого не может быть. Если немцы его совсем бросят, Антанта через два месяца его восстановит. Ей нужна гетманская Украина как кордон от московских большевиков. Ты видишь, я все рассчитал.

Елена. Да, я вижу. Но только вот что: как же так, ведь гетман еще тут, они формируются в армию, а ты вдруг убежишь на глазах у всех. Ловко ли это будет?

Тальберг. Милая. Это наивно. Я тебе говорю по секрету: «Я бегу», потому что ты моя жена, но ты, конечно, этого никому не скажешь. Полковники генштаба не бегают. Полковники генштаба ездят в командировку. У меня, моя дорогая, командировка в Берлин в качестве председателя технической комиссии от гетманского министерства. Что, недурно?

Елена. Очень недурно. Слушай, а что же будет с ними, со всеми?

Тальберг. Еще раз позволь тебя поблагодарить за то, что ты сравниваешь меня со всеми. Я — не все.

Елена. Ты же предупреди братьев.

Тальберг. Конечно. Конечно. Ну, итак, все устраивается хорошо. Как мне ни тяжело расстаться, Лена, на такой большой срок, обстоятельства сильнее нас. Я отчасти даже доволен, что уезжаю один. Ты побережешь нашу половину.

Елена. Владимир Робертович, здесь мои братья. Неужели же ты хочешь сказать, что они вытеснят нас? Ты не имеешь права.

Тальберг. О нет, нет, нет, конечно. Десять минут одиннадцатого. Но ты знаешь ведь пословицу: ки ва а ля шасс, пер са плас1.

Елена. Да, эта пословица мне известна.

Тальберг. Итак, наши личные дела. Гм... У меня есть к тебе просьба. Гм... Видишь ли...

Елена. Говори, пожалуйста.

Тальберг. Здесь без меня, конечно, будет бывать... этот... Шервинский...

Елена. Он и при тебе бывает.

Тальберг. Конечно, и при мне. Но вот в чем дело. В последнее время его поведение мне не нравится, моя дорогая.

Елена. Чем, позволю спросить?

Тальберг. Его ухаживания за тобой становятся слишком назойливыми, и вот мне было бы желательно... Гм...

Елена. Что желательно было бы тебе?

Тальберг. Я не могу тебе сказать — что! Ты — женщина умная и воспитанная твоей покойной матушкой, — прекрасно понимаешь, как должно себя держать, чтобы не бросить тень на мою фамилию.

Елена. Хорошо, я не брошу тень на твою фамилию.

Тальберг. Почему же так отвечаешь мне сухо? Я ведь не говорю тебе о том, что ты мне изменишь. Я прекрасно понимаю, что этого не может быть ни в каком случае.

Елена (рассмеявшись). Почему же ты полагаешь, Владимир Робертович, что я не могу тебе изменить?

Тальберг. Елена! Елена! Елена! Я не узнаю тебя. Вот плоды общения с Мышлаевским. Мне неприятна эта шутка. Замужняя женщина. Изменить. Из хорошей семьи. Изменить. Четверть одиннадцатого. Я опоздаю.

Елена. Я сейчас тебе уложу. Позволь, а где же твой чемодан.

Тальберг. Милая. Никаких «уложу». Никаких чемоданов. Мой чемодан в штабе, а документы со мной. Нам остается только попрощаться.

Елена. А с братьями?

Тальберг. Само собой разумеется. Только смотри же — я еду в командировку.

Елена. Хорошо. Ну, прощай.

Тальберг. Не прощай, а до свиданья. (Целует.)

Елена. Алеша! Никол! Алеша!

Голос Алексея: «Да, да». Выходят Алексей и Николка.

Тальберг. Вот что, Алексей. Мне приходится сейчас опять ехать в командировку.

Алексей. Как, опять?

Тальберг. Да, такое безобразие, как я ни барахтался, не удалось выкрутиться, посылают в Берлин.

Алексей. Ах вот как!

Тальберг. И главное — очень срочно. Поезд идет сейчас.

Алексей. Сколько же ты времени там пробудешь?

Тальберг. Месяц. Два.

Алексей. А ты не боишься, что тебя отрежут от Киева?

Тальберг. Вот я и хотел сказать по этому поводу. Должен предупредить, что положение гетмана весьма серьезно.

Алексей. Так.

Тальберг. Серьезно и весьма.

Алексей. Так.

Тальберг. Весьма серьезно. (Многозначительная пауза.) Я предупредил.

Алексей. Мерси.

Тальберг. Четверть одиннадцатого. Пора, пора, пора. Елена. Вот тебе деньги. Из Берлина немедленно переведу. Будь... до свидания, Алексей... здоро́во. До свидания, Никол. Двадцать минут одиннадцатого. Будьте здоровы, Никол.

Николка. До свиданья, господин полковник.

Тальберг стремительно идет в переднюю. Одевается.

Тальберг. Найду ли я здесь извозчика?

Елена. На углу всегда есть.

Тальберг. До свиданья, моя дорогая. (Целует.) Смотри, ты простудишься.

Алексей (из столовой). Елена, ты простудишься.

Пауза.

Николка. Алеша, как же это он так уехал? В такой момент.

Алексей молчит. Слышно, как подъезжает извозчик. Глухие голоса.

С извозчиком торгуется. Алеша, ты знаешь, я сегодня заметил. Он на крысу похож.

Алексей. А дом — на корабль. Идем, а то там Мышлаевский, наверно, утонул в ванне.

Уходят.

Елена (возвращается в переднюю. Становится на стул. Кричит в форточку). До свидания! Ты пришлешь телеграмму из Берлина? (Закрывает форточку, слезает, садится на стул. Недоуменно.) Уехал? Уехал?!

Внезапно в передней появляется Шервинский, в шинели, с огромным букетом в бумаге и со свертком. Шервинский небольшого роста, очень красив, с черными баками. Похож на Севильского цирюльника.

Шервинский. Кто уехал?

Елена. Боже мой, как вы меня испугали, Шервинский! Как же вы вошли без звонка?

Шервинский. Да ведь парадная дверь не заперта. Я ее и закрыл за собой. Прихожу, извозчик с кем-то отъезжает, и все настежь. Здравия желаю, Елена Васильевна. Позвольте вам... (Разворачивает букет.)

Елена. Леонид Юрьевич, я же просила вас не делать больше этого. Мне неприятно, что вы тратите деньги.

Шервинский. Деньги, дорогая Елена Васильевна, существуют на то, чтобы их тратить, как сказал Карл Маркс. Вы разрешите мне снять шинель?

Елена. К чему эти вопросы, раз вы пришли! А если бы я сказала — не разрешаю? Прелестные розы...

Шервинский. Я просидел бы весь вечер в шинели у ваших ног.

Елена. Ой, Шервинский, армейский комплимент!

Шервинский. Помилуйте, это гвардейский комплимент. Я так рад, что вас увидел. Я так давно вас не видал...

Елена. Если память мне не изменяет, вы были у нас вчера...

Шервинский. Ах, Елена Васильевна, что такое значит вчера! (В столовой Шервинский снимает маузер и кладет его вместе со свертком на стол у тахты. Елена ставит цветы в вазу. Шервинский в адъютантских аксельбантах.) Итак, кто же уехал?

Елена. Владимир Робертович.

Шервинский. Виноват, он же сегодня должен был вернуться?

Елена. Да, он вернулся и опять уехал.

Шервинский. Куда?

Елена. За границу.

Шервинский. Как-с?.. за границу... и надолго, позвольте узнать?

Елена. Неизвестно.

Шервинский. Ах, какая жалость. Скажите, пожалуйста...

Елена. Ах, Шервинский, Шервинский.

Шервинский. Я расстроен, Елена Васильевна. Я так расстроен. (Целует руку.)

Елена. Пятый раз целуете. Довольно.

Шервинский. Я расстроен, Елена Васильевна. А где же Алексей и Николка?

Елена. Они там возятся с Мышлаевским. Он приехал с позиции совершенно замороженный.

Шервинский. Что вы говорите? Это приятно. Это чрезвычайно приятно. То есть что он вернулся, а не то, что замороженный. Я уж боялся, не убили ли его. Вы знаете, сейчас Студзинский к вам придет, и все мы в сборе! Ура!.. Ура!..

Елена. Чему вы так бурно радуетесь?

Шервинский. Ах, Елена Васильевна. Я, видите ли, радуюсь...

Елена. Вы не светский человек, Шервинский.

Шервинский (подавлен). Я не светский? Позвольте. Почему? (Задумчиво.) Нет, я светский.

Елена. Скажите лучше, светский человек, что такое с гетманом?

Шервинский. Все в полном порядке.

Елена. А как же ходят слухи, что будто бы положение катастрофическое. Говорят, что немцы оставляют нас на произвол судьбы.

Шервинский. Да ничего подобного. Не верьте никаким слухам.

Елена. Что ж, вам виднее.

Шервинский (после паузы). Итак, стало быть, Владимир Робертович уехал, а вы остались?

Елена. Как видите.

Шервинский. Так-c...

Елена (после паузы). Как ваш голос?

Шервинский. Миа... Миа... мама... мама... миа... В бесподобном голосе... Кхе... кхе... мама... Ехал к вам на извозчике, казалось, что голос немножко сел, а сюда приехал — оказывается, в голосе. Ми!

Голоса Мышлаевского и Николки: «Шервинский! «Демона»!»

Идите сюда!

Голос Николки: «Мы сейчас».

Елена. Ноты захватили с собой?

Шервинский. Как же-с.

Елена. Ну идите, проаккомпанирую.

Шервинский. Вы чистой воды богиня. (Целует руку.)

Елена. Отстаньте. Единственно, что в вас есть хорошего, — это голос, и прямое ваше назначение — это оперная карьера.

Шервинский. Мм... да... Кхе... Ми... Кое-какой материал есть. Вы знаете, Елена Васильевна, я однажды пел в Жмеринке «Эпиталаму». Там вверху «фа», как вы знаете, а я взял вместо него «ля» и держал девять тактов.

Елена. Сколько?

Шервинский. Восемь тактов держал. Не верите? Как хотите. У нас тогда рядом в отряде служила сестрой милосердия графиня Гендрикова. Так она влюбилась в меня после этого «ля».

Елена смеется.

Напрасно вы не верите.

Елена. И что ж дальше было?

Шервинский. Отравилась. (Задумчиво.) Цианистым калием.

Елена. Ах, Шервинский, Шервинский... Ей-богу, это у вас болезнь. Идемте.

Шервинский. Сию минуту ноты возьму.

Елена уходит. В соседней комнате зажигается свет, виден бок рояля. Слышен аккорд.

Шервинский (со свертком нот). Уехал. Уехал. (Приплясывает.) Уехал!

Занавес

Конец первой картины

Картина вторая

Квартира Турбиных уходит вверх. Снизу поднимается нижняя квартира Василисы. Мещански-уютно обставленный кабинет с граммофоном, зеленая лампа. От нее — таинственный свет. Окно, завешенное только в нижней его половине. На сцене домовладелец Василиса, чрезвычайно похожий на бабу, и жена его Ванда, сухая злобная, с прической в виде фиги.

Василиса. Ты — дура.

Ванда. Я знала, что ты хам, уже давно, но в последнее время твое поведение достигло геркулесовых столбов.

Василиса. Делай так, как я говорю.

Ванда. Пойми ты, понадобятся деньги, стол нужно переворачивать.

Василиса. И перевернешь, руки не отвалятся.

Ванда. Гораздо лучше за буфет спрятать.

Василиса. За всеми буфетами ищут. А это никому не придет в голову. Все в городе так делают.

Ванда. О Боже мой! Ну хорошо.

Василиса. Принеси, пожалуйста, простыню и английскую булавку.

Ванда. Заметно будет. Простыня на окне белая. Еще хуже сделаешь.

Василиса. Вот характерец! Ну не простыню, так плед. Не плед, так какого-нибудь черта.

Ванда. Попрошу не ругаться.

Василиса. Неси!

Ванда уходит. Василиса переворачивает ломберный стол кверху ножками. Ванда возвращается с пледом.

Держи. (Влезает на стул. Завешивает окно пледом. Достает пачку денежных бумажек.) Давай кнопки. (Пришпиливают бумажки к нижней поверхности стола.) Великолепно. (Ставит стол на место.) Вот и ничего не заметно. А ты спорила.

Ванда. Тоже удовольствие — каждый день отколупывать по бумажке.

Василиса. И отколупнешь. Ничего с тобой не сделается. Ну-с, теперь самое главное. Двери-то заперты?

Ванда. Да, заперты.

Василиса. Ладно. (Смотрит задумчиво на стену. Бормочет. Делает непонятные движения руками) Так. На четверть аршина... Гм... Прекрасно. Давай стул.

Ванда подает стул. Василиса достает из письменного стола пакет. Влезает на стул.

Подержи. (Ножиком вскрывает разрез на стене, открывает тайник.)

Ванда подает ему пакет. Плед на окне отваливается. За стеклом появляется физиономия 1-го бандита, наблюдает за работой. Василиса прячет пакет.

Давай обои и клей.

Ванда поворачивается, лицо бандита мгновенно исчезает.

Ванда. Отвалился!

Василиса. «Отвалился»! Это свинство с твоей стороны, ничего не можешь сделать аккуратно.

Ванда. Да никто не видал.

Василиса. Никто! Никто, а вдруг кто! Вот будет тогда здорово — никто! Город полон бандитами. Не обрадуешься.

Ванда. Говорю тебе, никто не успел увидать.

Василиса. Окно на улицу!

Ванда. До чего нудный человек, Боже ты мой.

Василиса. Поправляй.

Ванда поправляет плед.

Давай синдетикон. (При помощи Ванды заклеивает тайник обоями. Слезает.) Отлично. Ну, пусть теперь Петлюра приходит. Никто не догадается. Совершенно незаметно.

Ванда. Пожалуй, действительно незаметно. Идем спать.

Василиса. Сейчас. Нужно еще деньги пересчитать, на мелкие расходы.

Ванда уходит. Полоска света из портьеры. Шум воды в умывальнике: Василиса достает деньги, считает, бормочет.

Пятнадцать, двадцать, двадцать пять, тридцать... За фальшування караеться нормою. Вот деньги, прости Господи.

Голос Ванды: «Куда ты поставил валериановые капли? У меня такое нервное настроение, что я заснуть не могу».

В тумбочке.

Голос Ванды: «Нету там».

Ну не знаю. (Плюет.) Фу ты, черт! (Смотрит на свет лампы бумажку.) Вот мерзавцы! Фальшивая. (Считает, смотрит на свет.) Вторая фальшивая... Господи Иисусе... Девяносто... Сто... Третья фальшивая. Что же это такое делается?!

Голос Ванды: «Что такое?»

Да понимаешь, на двадцать пять бумажек семь фальшивых.

Ванда (выходя в белой ночной кофточке). Нужно было смотреть, что дают. Рохля.

Василиса. Полюбуйся.

Ванда. По-моему, она хорошая.

Василиса. Твоей работы. Посмотри на морду хлебороба.

Ванда. Ну...

Василиса. Ну, он должен быть веселый, радостный должен быть хлебороб на государственной бумажке. А у этого кислая рожа.

Ванда. Да, хлебороб подозрительный.

Василиса. Что ж нам теперь делать?

Ванда. Завтра я на базаре одну сплавлю.

Василиса. А я извозчику. Все равно мне завтра нужно будет ехать. И откуда только берутся эти фальшивки, так по рукам и ходят, так и ходят.

Ванда. Ну ладно. Нечего делать. Иди лучше спать. А то ты даже похудел.

Василиса. Сейчас. Похудеешь тут. Вот времечко. (Прячет деньги. Раздумывает. Любуется на то место, где тайник. Бормочет.) Нет, что ни говори, а остроумная шутка. Никому в голову не придет.

Из квартиры Турбиных сверху глухо слышен смех, потом рояль и пение.

Никогда покоя нет. Ведь это ужас. Вот орава-то. Половина первого, а у них пение начинается. (Подходит к окну и снимает плед.)

Голос Ванды за сценой: «Одеяло возьми».

Спи, пожалуйста. Сейчас. (Приближается к окну. Всматривается в ночь.) Нет, никого не могло быть. (Тушит лампу. Уходит.)

За сценою голоса то его, то Ванды: «Ну в нижнем ящике...» — «Да нету там...» — «Ну завтра найдешь...» — «Ох, ох, ох...» Сверху яснее рояль и голос Шервинского поет «Пою тебе, бог Гименея...» Квартира Василисы угасает, уходит вниз.

Занавес

Конец второй картины

Картина третья

Появляется квартира Турбиных. Ярко освещена. Ночь. Дымно. На столе ужин, вино.

На сцене Николка, Алексей (в погонах), капитан Студзинский (в погонах). Мышлаевский (после ванны в белой чалме и в полосатом бухарском халате). Постепенно во время картины пьянеют. Портьера откинута, слышен рояль и голос Шервинского. Он поет.

Шервинский. Эрос, бог любви... Он их благословляет... Венера предлагает чертоги им свои... Слава и хвала Кризе и Нерону... Слава и хвала. Пою тебе, бог Гименея... Бог Гименей!!! (Берет блистательную высокую ноту.)

Николка. Вот это голосок!

Студзинский Браво! Браво, браво...

Все аплодируют.

Николка. «Демона»! «Демона»!

Шервинский (выходя). Не могу больше.

Мышлаевский. Ты заслужил, баритон, стакан белого вина.

Алексей. Елена, ужин продолжается!

Елена выходит к столу.

Мышлаевский. Да-с, господа. Голым профилем на ежа не сядешь!

Елена. Витька, что за гадости ты говоришь.

Мышлаевский. Виноват. Извини, Лена. Не я придумал, а господа журналисты. (Показывает газету.) Остроумие, черт меня возьми. Но — талантливые, черти, ничего не поделаешь, и совершенно верно. Голым профилем... Николка. Ну-ка, ну-ка, как это у них? Азбуку.

Николка (играет на гитаре. Поет).

Арбуз не стоит печь на мыле,
Американцы победили!

Подпевают Николке.

Елена. Какая мерзость!

Шервинский. Стойте. Стойте. Я придумал припев. До, ми, соль. (Поет на церковный мотив.)

Голым профилем...

Все хором (кроме Елены).

На ежа не сядешь...

Елена. Это безобразие, господа, перестаньте! Ведь это кощунство!

Мышлаевский. Леночка, брось, дорогая! Весело, и слава Богу! Пей белое вино. Господа, здоровье Елены Васильевны!

Все. Ура!!!

Елена. Тише вы. Василису разбудите. И так уж он твердит, что у нас попойки каждый день. Вы как мастеровые, ей-богу.

Студзинский. Это Лисович? Почему его, Елена Васильевна, все Василисой называют?

Николка. Он, господин капитан, вылитая Василиса. Вся разница в том, что на нем штаны надеты, и подписывается на всех бумажках — вместо Василий Лисович — Вас. Лис.

Мышлаевский. Лена золотая, пей белое вино. Я знаю, отчего ты так расстроена. Знаю. Радость моя, рыжая Лена. Плюнь. Он даже лучше сделал, что уехал. Пересидит там, в Берлине, и великолепно. Ты, Леночка, замечательно выглядишь сегодня. Я тебе откровенно говорю. И капот этот идет к тебе, клянусь честью. Капитан, глянь, какой капот — совершенно зеленый.

Елена. Это электрик, Витенька.

Мышлаевский. Ну, тем хуже. Все равно. Капитан, обрати внимание, не красивая она женщина, ты скажешь?

Студзинский. Елена Васильевна — чрезвычайно красива.

Мышлаевский. Лена. Позволь я тебя обниму и поцелую. (Обнимает и целует.)

Шервинский. Эээ...

Мышлаевский. Шервинский, отойди. От чужой мужней жены отойди.

Шервинский. Позвольте.

Мышлаевский. Мне можно. Я — друг детства.

Шервинский. Свинья ты, а не друг детства.

Николка (поет).

Игривы Брейтмана остроты,
И где же сенегальцев роты?

Студзинский. Там лучше есть, — про Родзянко!

Николка (поет).

Рожают овцы под брезентом,
Родзянко будет президентом.

Мышлаевский. Кукиш с маслом он будет президентом. И где же сенегальцев роты? Отвечай, личный адъютант, где обещанные сенегальцы? Леночка, пей вино!

Шервинский. Будут. Тише. Позвольте сообщить вам важную новость. Сегодня на Крещатике я сам видел сербских квартирьеров, и послезавтра, самое позднее — через три дня, в город придут два сербских полка.

Мышлаевский. Слушай, это верно?

Шервинский. Даже странно. Если я говорю, что сам видел, вопрос мне кажется неуместным, господин штабс-капитан.

Мышлаевский. Два полка! Что значит — два полка!

Шервинский. Хорошо-с. Тогда не угодно ли выслушать? Вчера его светлость сам сказал мне.

Все. Гетман?

Шервинский. Точно так, Елена Васильевна, гетман. Он сам говорил мне, что в Одесском порту уже разгружают транспорты. Пришли две дивизии сенегалов. Стоит нам продержаться неделю, и нам, Елена Васильевна, простите за выражение, на немцев наплевать.

Студзинский. Предатели!

Мышлаевский. Ну, если это верно, вот Петлюру тогда поймать да повесить.

Николка. Правильно!

Мышлаевский. Повесить, повесить, повесить... Единственное спасение — всех повесить.

Алексей. Вы знаете, кого надо повесить раньше, чем Петлюру?

Шервинский. Интересно.

Алексей. Вот эту самую светлость, вашего гетмана.

Шервинский. Го...го...го...

Алексей. Да-с, господин личный адъютант. И именно за устройство этой миленькой Украины. «Хай живе Вильна Украина, от Киева до Берлина». Полгода он издевался над всеми нами. Кто запретил формирование русской армии? Кто терроризовал население этим гнусным языком, которого и на свете не существует? — Гетман! Кто развел всю эту мразь с хвостами на головах? Сам же гетман. А теперь, когда ухватило кота поперек живота, он, небось, начал формировать русскую армию. И теперь в двух шагах враг, а у нас дружины, штабы. Смотрите! Ой, смотрите!

Студзинский. Панику сеете, господин доктор.

Алексей. Я — панику? Вы меня просто понять не хотите. Простите, ведь мы говорили уже. Завтра я иду в ваш дивизион, и если ваш Малышев не возьмет меня врачом, пойду простым рядовым. Мне все это осточертело. С Петлюрой надо покончить. Ох, этот мне гетман!

Студзинский. Зачем же рядовым, Алексей Васильевич? Устроим врачом. Нам это страшно нужно.

Мышлаевский. Завтра пойдем все вместе. Вся императорская Александровская гимназия! Ура!

Алексей. Сволочь он...

Елена. Алеша!

Алексей. Ведь он же сам не говорит на этом проклятом языке. Вчера, не угодно ли? Встречаю эту каналью, доктора Курицкого. Он, изволите ли видеть, разучился говорить по-русски с ноября прошлого года. Тридцать лет говорил и вдруг забыл, и был Курицкий, а стал Курицький, с мягким знаком в середине. Да, так вот я его и спрашиваю: скажите, пожалуйста, как по-украински — кот? Он отвечает: «Кит». Спрашиваю: а как — кит, а он вытаращил глаза и молчит. А теперь не кланяется.

Николка. Слова «кит» у них не может быть, потому что на Украине не водятся киты. А в России всего много, в Белом море киты есть.

Алексей. Мобилизация против Петлюры! Жалко, что вы не видели, что делалось вчера в призывных участках. Все спекулянты знали о мобилизации за три дня до приказа. Здорово? И у каждого — грыжа, у всех — верхушка правого легкого, а у кого нет верхушки — ну просто пропал, черт его знает куда он делся, словно сквозь землю провалился. А уж если, господа, на мобилизацию никто не идет, это признак грозный. Вот если бы ваш гетман вместо того, чтобы ломать эту чертову комедию с украинизацией, начал бы формирование офицерских корпусов, Петлюры бы теперь духу не пахло в Малороссии. Но этого мало. Мы бы большевиков прихлопнули в Москве, как мух. И самый момент, там, говорят, кошек жрут. Он бы, сукин сын, Россию спас!

Шервинский. Тебе бы, знаешь, не врачом, а министром обороны быть. Право.

Николка. Алексей на митинге — незаменимый человек. Оратор.

Алексей. Николка, я тебе два раза уже говорил, что ты никакой остряк. Пей лучше вино.

Шервинский. Немцы бы не позволили формировать армию. Они боятся ее.

Алексей. Неправда. Нужно иметь только голову на плечах. И всегда можно было столковаться с гетманом. Нужно было немцам объяснить, что мы им не опасны. Кончено. Войну мы проиграли. У нар теперь другое, более страшное, чем война, чем немцы, чем вообще все на свете. У нас Троцкий! Немцам нужно было сказать: вам нужен сахар, хлеб? Берите, лопайте, подавитесь, только помогите, чтобы наши богоносцы не заболели б московской болезнью.

Мышлаевский. Аа... Богоносцы... Достоевский. Смерть моя. Слышал. Вот кого повесить. Достоевского повесить!

Елена. За что?

Алексей. Капитан, ты ничего не понимаешь. Ты знаешь, кто такой был Достоевский?

Мышлаевский. Подозрительная личность.

Николка. Витенька! Это ты уж чересчур.

Студзинский. Ээ... Виктор.

Алексей. Он был пророк! Ты знаешь, он предвидел все, что получится. Смотрите, вон книга лежит — «Бесы». Я читал ее как раз перед вашим приходом. Ах, если бы это мы все раньше могли предвидеть! Но только теперь, когда над нами стряслась такая беда, я начал все понимать. Знаете, что такое этот ваш Петлюра?

Мышлаевский. Пакость порядочная.

Алексей. Это не пакость. Это страшный миф. Его вовсе нет на свете. Это черный туман, мираж. Гляньте в окна. Посмотрите, что там видно.

Елена. Алеша, ты напился.

Алексей. Там тени с хвостами на головах и больше ничего нет. В России только две силы. Большевики и мы. Мы встретимся. И один из нас уберет другого. И вернее всего, они уберут нас. А Петлюра, эта ваша светлость, вот эти хвосты, все это кошмар, все это сгниет. Допустим вероятное. Допустим — Петлюра возьмет Киев. Вы думаете, он долго продержится? Две недели, самое большее — три. А вслед за ним придет и совершенно неизбежно с полчищами своих аггелов Троцкий.

Студзинский. Господа, доктор совершенно прав.

Мышлаевский. Аа... Троцкий! Это я понимаю. (Раздражен, встает.) Троцкий. (К зрительному залу.) Который из вас Троцкий? (Берет маузер Шервинского, вынимает из футляра.)

Студзинский. Капитан, сядь. Сядь.

Елена. Виктор, что ты делаешь!

Мышлаевский (у рампы). Сейчас в комиссаров буду стрелять... Ах ты, ма...

Елена. Господа, держите его, он с ума сошел!

Шервинский. Маузер заряжен! Отнимите у него!

Алексей, Студзинский и Шервинский отнимают маузер у Мышлаевского.

Алексей. Ты что, спятил?

Елена. Виктор, если ты не перестанешь безобразничать, я уйду из-за стола.

Мышлаевский. Ах вот как, стало быть, я в компанию большевиков попал? Очень, очень приятно. Здравствуйте, товарищи. Ладно, выпьем за здоровье Троцкого. Он симпатичный.

Елена. Виктор, не пей больше.

Мышлаевский. Молчи, комиссарша.

Шервинский. Боже, до чего надрался! Стойте. Ты, доктор, прав. Гетман — старый кавалергард и дипломат. У него хитрый план. Когда вся эта кутерьма уляжется, он положит Украину к стопам его императорского величества государя императора Николая Александровича.

Гробовая пауза.

Николка. Император убит.

Мышлаевский. А говорят, я надрался.

Алексей. Какого Николая Александровича?

Шервинский. Вам известно, что произошло во дворце императора Вильгельма, когда ему представлялась свита гетмана?

Студзинский. Никакого понятия не имеем.

Шервинский. Ну-с, а мне известно.

Мышлаевский. Ему все известно. Ты ж не ездил.

Елена. Господа, дайте же ему сказать.

Шервинский. Когда Вильгельм милостиво поговорил со свитой, он закончил так: «О дальнейшем с вами будет говорить...» Портьера раздвинулась, и вышел наш государь. Он сказал: «Поезжайте, господа офицеры, на Украину и формируйте ваши части. Когда же настанет момент, я лично поведу вас в сердце России — в Москву». И прослезился.

Мышлаевский плюет.

Алексей. Слушай, это легенда. Я уже слышал эту историю.

Студзинский. Убиты все: и государь, и государыня, и наследник.

Шервинский. Напрасно вы не верите, известие о смерти его императорского величества...

Мышлаевский. Несколько преувеличено.

Шервинский. ...вымышлено большевиками. Государю удалось спастись при помощи его верного гувернера, месье Жильяра, и он теперь в гостях у императора Вильгельма.

Студзинский. Поручик, Вильгельма же тоже выкинули!!

Шервинский. Ну, значит, они оба в Дании. И вот: сообщил мне это сам гетман.

Николка (вставая). Я предлагаю тост: здоровье его императорского величества.

Мышлаевский. Ладно, встанем.

Все встают.

Николка. Если император мертв, да здравствует император!

Все. Ура, ура, ура...

Елена. Тише вы, что вы делаете!

Шервинский (поет).

Боже, царя храни...

Все (кроме Елены, поют).

Сильный, державный,
Царствуй на славу...

Елена. Господа, что вы делаете?

Квартира Турбиных уходит вверх. Поднимается квартира Василисы. Маленькая спальня. На двухспальной кровати сидят Ванда и Василиса. Оба в ужасе.

Василиса. Что же это такое делается? Два часа ночи! Я жаловаться, наконец, буду. Я им от квартиры откажу.

Ванда. Это какие-то разбойники, Вася! Постой, ты слышишь, что они поют?

Василиса. Боже мой.

Замерли. Из квартиры Турбиных: «...царь православный. Боже, царя храни». Глухой крик: «Ура».

Нет, они душевнобольные. Ведь они нас под такую беду могут подвести, что не расхлебаешь. Ведь слышно все. Слышно.

Ванда. Вася, завтра с ними надо будет решительно поговорить.

Василиса. Какие-то отчаянные люди, честное слово.

Тушат свет. Появляется квартира Турбиных.

Мышлаевский. Алеша. (Плачет горькими слезами.) Разве это народ... ведь это сукины дети. Профессиональный союз цареубийц. Петр Третий... Ну что он им сделал? Что? Орут — войны не надо! Отлично. Он же прекратил войну. И что?!. Собственный дворянин царя по морде бутылкой... Хлоп. Где царь? Нет царя! Павла Петровича князь портсигаром по уху...

Елена. Господа, уложите его, ради Бога.

Мышлаевский. А этот. Забыл... с бакенбардами, симпатичный такой, дай, думает, мужичкам приятное сделаю. Освобожу их, чертей полосатых! Так его за это бомбой, так его!.. Пороть их надо, негодяев, Алеша,..

Алексей. Вот Достоевский это и видел и сказал: «Россия — страна деревянная, нищая и опасная, а честь русскому человеку только лишнее бремя!»

Шервинский. На Руси возможно только одно. Вот правильно сказано: вера православная, а власть самодержавная!

Николка. Правильно! Я, господа, неделю тому назад был в театре на «Павле Первом», и, когда артист произнес эти слова, я не вытерпел и крикнул: «Правильно!..»

Елена. Господа, вы весь дом разбудите.

Николка. Что же вы думаете? Кругом стали аплодировать, и только какой-то мерзавец в ярусе крикнул: «Идиот».

Мышлаевский. Ох, мне что-то жарко, братцы... (Снимает халат.)

Студзинский. Это все евреи наделали!

Мышлаевский (лежа на тахте). Ой, мне что-то плохо, братцы.

Елена. Так я и знала.

Николка. Капитану плохо. Смотрите.

Елена. Алексей. Брось ты своего Петра Третьего. Посмотри, что с ним.

Алексей. Да, здо́рово.

Шервинский. Поужинал штабс-капитан.

Елена. Что? Пульса нет?

Алексей. Нет, ничего, отойдет. Никол, бери, помогай. Господа, помогите его перенести ко мне.

Студитский, Николка, Алексей поднимают Мышлаевского и выносят.

Николка, таз, таз приготовь.

Елена. Боже мой, я пойду посмотрю, что с ним.

Шервинский. Не нужно, Елена Васильевна, его тошнить будет, больше ничего. Не ходите.

Елена. Ведь это не нужно так. Ах, господа, господа... Хаос... Накурили...

Шервинский. Да, ужасно. Я удивляюсь Мышлаевскому. Как это так все-таки.

Елена. Не вам бы говорить. Я и сама из-за вас налилась. Вообще, в вашу компанию попасть, пропадешь.

Шервинский. Можно здесь сесть возле вас?

Елена. Садитесь, Шервинский... что с нами будет? Я видела дурной сон. Вообще, последнее время кругом все хуже и хуже.

Шервинский. Елена Васильевна, все будет благополучно, ей-богу. А снам вы не верьте. Какой вы сон видели?

Елена. Нет. Нет. Мой сон вещий. Будто мы все ехали на корабле в Америку и сидим в трюме, и вот шторм. Ветер воет. Холодно. Холодно. Волны. А мы в трюме. Волны к нам плещут, подбираются к самым ногам... А мы в трюме... Влезаем на какие-то нары, а вода все выше, выше. И главное, крысы. Омерзительные, быстрые, такие огромные, и лезут прямо по чулкам. Брр... Царапаются так. До того страшно, что я проснулась.

Шервинский. А вы знаете что, Елена Васильевна? Он не вернется.

Елена. Кто?

Шервинский. Ваш муж.

Елена. Леонид Юрьевич, это нахальство! Какое вам дело? Вернется, не вернется.

Шервинский. Мне-то большое дело, я вас люблю.

Елена. Слышала. И все вы сочиняете.

Шервинский. Ей-богу, я вас люблю.

Елена. Ну и любите про себя.

Шервинский. Не хочу. Мне надоело.

Елена. Постойте! Постойте! Почему вы вспомнили о моем муже, когда я заговорила про крыс?

Шервинский. Потому что он на крысу похож.

Елена. Какая вы свинья все-таки, Леонид. Во-первых, вовсе не похож.

Шервинский. Как две капли воды. В пенсне, носик острый.

Елена. Очень, очень красиво. Про отсутствующего человека гадости говорить, да еще его жене.

Шервинский. Какая вы ему жена!

Елена. То есть как?

Шервинский. Вы посмотрите на себя в зеркало. Вы — красивая, умная, как говорится, интеллектуально развитая. Вообще женщина на ять. Аккомпанируете прекрасно. А он рядом с вами — вешалка, карьерист, штабной момент.

Елена. За глаза-то. отлично! (Зажимает ему рот.)

Шервинский. Да я ему это и в глаза скажу. Давно хотел. Скажу и вызову на дуэль. Вы с ним несчастливы.

Елена. С кем же я буду счастлива?

Шервинский. Со мной.

Елена. Вы не годитесь.

Шервинский. Почему это я не гожусь?.. Ого...

Елена. Что в вас есть хорошего?

Шервинский. Да вы всмотритесь.

Елена. Ну, побрякушки адъютантские, смазлив, как херувим. И больше ничего. И голос.

Шервинский. Так я и знал. Что за несчастье? Все твердят одно и то же. Шервинский — адъютант, Шервинский — певец, то, другое... А что у Шервинского есть душа, этого никто не замечает. Никто. И живет Шервинский, как бездомная собака. Без всякого участия. И не к кому ему на грудь голову склонить.

Елена (отталкивая его голову). Вот гнусный ловелас! Мне известны ваши похождения. Всем одно и то же говорите. И этой вашей длинной... Фу... губы накрашенные...

Шервинский. Она не длинная, это меццо-сопрано, Елена Васильевна, ей-богу, ничего подобного я ей не говорил и не скажу. Нехорошо с вашей стороны, Лена, как нехорошо с твоей стороны.

Елена. Я вам не Лена.

Шервинский. Нехорошо с твоей стороны, Елена Васильевна, значит, у вас нет никакого чувства ко мне.

Елена. К несчастью, вы мне очень нравитесь.

Шервинский. Ага, нравлюсь, а мужа своего вы не любите.

Елена. Нет, люблю.

Шервинский. Лена, не лги. У женщины, которая любит мужа, не такие глаза. О, женские глаза! В них все видно.

Елена. Ну да вы опытны, конечно.

Шервинский. Как он уехал?

Елена. И вы бы так сделали.

Шервинский. Что? Я? Никогда. Это позорно. Сознайтесь, что вы его не любите.

Елена. Ну хорошо. Не люблю и не уважаю. Не уважаю. Не уважаю. Довольны? Но из этого ничего не следует. Уберите руки.

Шервинский. А зачем вы тогда поцеловались со мной?

Елена. Лжешь ты! Никогда я с тобой не целовалась. Лгун с аксельбантами!

Шервинский. Я лгу? Нет... У рояля. Я пел «Бога всесильного», и мы были одни. И даже скажу когда — восьмого ноября. Мы одни, и ты меня поцеловала в губы.

Елена. Я тебя поцеловала за голос. Понял? За голос. Матерински поцеловала. Потому что голос у тебя замечательный. И больше ничего.

Шервинский. Ничего?

Елена. Это мученье, честное слово. Нашел время, когда объясняться. Дым коромыслом. Посуда грязная... Эти пьяные... Муж куда-то уехал... Кругом свет...

Шервинский. Свет мы уберем. (Тушит верхний свет.) Так хорошо? Слушай, Лена, я тебя очень люблю. Я ведь тебя все равно не выпущу. Ты будешь моей женой.

Елена. Пристал, как змея. Как змея.

Шервинский. Какая же я змея? Лена, ты посмотри на меня.

Елена. Пользуется каждым случаем и смущает меня и соблазняет. Ничего ты не добьешься. Ничего. Какой бы он ни был, не стану я ломать свою жизнь. Может быть, ты еще хуже окажешься. Все вы на один лад и покрой. Оставь меня в покое.

Шервинский. Лена, до чего ты хороша.

Елена. Уйди. Я пьяна. Это ты сам меня напоил нарочно. Ты известный негодяй.

Часы бьют три, играют менуэт.

Вся жизнь наша рушится. Все кругом пропадает, валится.

Шервинский. Елена, ты не бойся. Я тебя не покину в такую минуту. Я возле тебя буду, Лена.

Елена. Выпусти меня. Я боюсь бросить тень на фамилию Тальберг.

Шервинский. Лена, ты брось его совсем и выходи за меня, Лена!

Целуются.

Разведешься?

Елена. Ах, пропади все пропадом!

Целуются

Николка (появился в дверях, совершенно подавлен). Ээ...

Елена. Ну что, пришел он в себя? Слава Богу. Я пойду на него погляжу. Пусть он там и спит, а Алеше здесь постелим. Пора спать. (Уходит)

Шервинский. Ты чего рот раскрыл? Хочешь, может быть, мне что-нибудь сказать?

Николка (заикнувшись). Который час?

Занавес

Конец первого акта

Акт второй

Картина первая

У Турбиных. Ночь. Близко к рассвету. Алексей спит на тахте.

Алексей (говорит во сне). Кто там? Кто. Кто. Кто. (Пауза.) Да кто же здесь, Боже мой? (Просыпается, поднимается, берет со стула револьвер, целится в портьеру.) Фу ты, черт, халат. (Засыпает, бормочет.) Чертова водка.

Сцену затягивает туман. Халат на стене внезапно раскрывается, из него выходит Кошмар. Лицом сморщен, лыс, в визитке семидесятых годов, в клетчатых рейтузах, в сапогах с желтыми отворотами.

Кошмар. Голым профилем на ежа не сядешь. Святая Русь страна деревянная, нищая и опасная, а русскому человеку честь — одно только лишнее бремя. (Поет.)

Здравствуйте, дачники,
Здравствуйте, дачницы,
Съемки у нас опять начались...

Сцена наполняется гитарным звоном.

Я бы этого вашего гетмана повесил бы, честное слово. (Вскакивает на грудь Алексею, душит его.)

Алексей (во сне). Пусти.

Кошмар. Я к вам, Алексей Васильевич, с поклоном от Федора Михайловича Достоевского. Я бы его, ха, ха... повесил бы... Игривы Брейтмана остроты, а где же сенегальцев роты. Скажу вам по секрету, уважаемый Алексей Васильевич, не будет никаких сенегальцев, они, кстати, и сингалезы. Впрочем, правильнее говорить не сингалезы, а гансилезы. А союзники — сволочь.

Алексей. Отойди. Гансилезы — это вздор. Такого слова нет. И тебя нет. Я вижу тебя во сне. И сейчас же проснусь. Проснусь. Проснусь, проснусь.

Кошмар. Ошибаетесь, доктор. Я не сон, а самая подлинная действительность. Да и кто может сказать, что такое сон? Кто? Кто?

Алексей (во сне). Кто? Кто? Кто?

Кошмар. Вот то-то. А чтобы доказать вам, что я не сон, я вам скажу, милейший доктор, я превосходно знаю, что с вами будет.

Алексей. Что? Что? Что?

Кошмар. Очень нехорошие вещи. (Кричит глухо.) Доктор, не размышляйте, снимите погоны.

Алексей. Уйди, мне тяжело... Ты Кошмар. Самое страшное — твои сапоги с отворотом. Брр... Гадость. Таких отворотов никогда не бывает наяву.

Кошмар. Как так не бывает? Очень даже бывает, если, например, кожи нет в Житомире?

Алексей. Что ты мучаешь мой мозг. Я ничего не понимаю — в каком Житомире. Уйди. Ты — миф. Ты — харя, такая же, как та, что Николка нарисовал на печке. Сгинь.

Кошмар. Вот как? Стало быть, ее нет на самом деле? А гляньте-ка, доктор.

Рисунок на камине превращается в живую голову полковника Болботуна.

Алексей. Петлюровец. Капитан Мышлаевский, сюда!

Болботун угасает.

Вздор. Миф. Ты дразнишь меня. Пугаешь. Я прекрасно сознаю, что я сплю и у меня расстроены нервы. Вон, а то я буду в тебя стрелять. Это все миф, миф.

Кошмар. Ах, все-таки миф? Ну, я вам сейчас покажу, какой это миф. (Свистит пронзительно.)

Стены турбинской квартиры исчезают Из-под полу выходит какая-то бочка, ларь и стол. И выступает из мрака пустое помещение с выбитыми стеклами, надпись «Штаб 1-й кінной дивізіи. Керосиновый фонарь у входа.

Фонарь со свечой на столе. В стороне полевой телефон, возле него на скамейке гайдамак-телефонист. Кошмар проваливается. Исчезает Алексей. На сцене полковник Болботун — страшен, изрыт оспой, в шинели, в папахе с красным хвостом, так же, как и телефонист. За окнами изредка стух лошадиных копыт, громыхание двуколок и изредка тихо наигрывает гармоника знакомый мотив. Внезапно за сценою свист, удары. Голос за окном кричит отчаянно: «Що вы, панове, за що, за що?» Визг. Голос сотника Галаньбы: «Я тебе, жидовская морда, я тебе!» Визг. Выстрел.

Телефонист (в телефон). Це я, Франько, зновь включився в цепь. В цепь, кажу. Слухаете? Слухаете? Це штаб кинной дивизии.

Телефон поет сигналы. Шум за сценою. Гайдамаки в черных хвостах вводят дезертира-сечевика. Лицо у него окровавленное.

Болботун. Що такое?

Гайдамак. Дезертира пойманы, пан полковник.

Болботун. Якого полку?

Молчание.

Якого полку, я тебе спрашиваю?

Молчание

Телефонист. Та це ж я. Я из штабу, Франько, включився в цепь!

Болботун. Що ж ты, Бога душу твою мать! А? Що ж ты? В то время як всякий честный козак вийшов на защиту Украинськой республики вид билогвардейцев та жидив коммунистов, в то время як всякий хлибороб встал в ряды украинской армии, ты ховаешься в кусты? Ты знаешь, що роблють з нашими хлиборобами гетманские офицеры, а там в Москве комиссары? Живых в землю зарывают. Чув? Так я ж тебе самого закопаю в могилу. Самого. Сотник Галаньба!

Голоса за окном: «Сотника требуют к полковнику». Суета.

Деж вы его взялы?

Гайдамак. По за штабелями, сукин сын, бежав, ховався.

Болботун. Ах ты зараза, зараза!

Входит Галаньба, холоден, черен, с черным шлыком.

Допросить, пан сотник, дезертира.

Галаньба с холодным лицом. Берег со стола шомпол, бьет дезертира по лицу. Тот молчит.

Галаньба. Якого полку? (Молчание, удар.)

Дезертир (плана). Я не дезертир. Змилуйтесь, пан сотник. Я до лазарету пробырался. У мене ноги поморожены зовсим.

Телефонист (в телефон). Деж диспозиция? Прохаю ласково. Командир кинной дивизии прохае диспозицию. Вы слухаете?

Галаньба. Ноги поморожены? А чему ж це ты не взяв посвидченя вид штабу своего полка? А? Якого полку? (Замахивается.)

Слышно, как лошади идут по бревенчатому мосту.

Дезертир. Второго сечевого.

Галаньба. Знаем вас, сечевиков. Вси зрадники. Изменники. Большевики. Скидай сапоги, скидай. И если ты не поморозив ноги, а брешешь, то я тебе тут же расстреляю. Хлопцы, фонарь!

Телефонист. Пришлить нам ординарца для согласования. В слободку. Так. Так. Слухаю.

Фонарем освещают дезертира.

Галаньба (вынув маузер). И вот тебе условие: ноги здоровые, будешь ты у меня на том свете. Отойдите сзади, чтоб я в кого-нибудь не попал.

Дезертир садится на пол, разувается. Молчание.

Болботун. Це правильно. Щоб другим був пример.

Гайдамаки (со вздохом). Поморожены... Правду казав.

Галаньба. Записку треба було узять. Записку. Сволочь. А не бежать из полка.

Дезертир. Нема у кого. У нас ликаря в полку нема. Никого нема. (Плачет.)

Галаньба. Взять его под арест. И под арестом до лазарету. Як ему ликарь ногу перевяжет, вернуть его сюды в штаб и дать ему пятнадцать шомполив, щоб вин знав, як без документу бегать с своего посту.

Гайдамаки (выводя). Иди. Иди.

За сиеною гармоника. Голос пост уныло: «Ой, яблочко, куда котишься, к гайдамакам попадешь, не воротишься». Тревожные голоса за окном: «Держи их. Держи их. Мимо мосту... Побиглы по льду».

Галаньба (в окно). Хлопцы, що там? Що?

Голос: «Якись жиды, пан сотник, мимо мосту по льду дали ходу из Слободки».

Хлопцы! Разведка! По коням! По коням! Садись! Садись! Хорунжий Овсиенко, а ну проскочить за ними. Тильки живыми возьмить. Живыми!

Топот за сценой. Появляются гайдамаки. Вводят человека с корзиной.

Человек. Миленькие, я ж ничего. Что вы? Я ремесленник!

Галаньба. С чем задержали?

Человек. Помилуйте, товарищ военный.

Галаньба. Що? Товарищ? Кто тут тебе товарищ?

Человек. Виноват, господин военный.

Галаньба. Я тебе не господин. Господа с гетманом в городе все сейчас. И мы твоим господам кишки повыматываем. Хлопец, тебе близче. Урежь этому господину по шее. Теперь бачишь, яки господа тут. Видишь?

Человек. Вижу-с.

Галаньба. Осветить его, хлопцы. Мени щесь здаеться, що вин коммунист.

Человек. Что вы! Что вы, помилуйте. Я, изволите ли видеть, сапожник.

Галаньба. Що-то ты дуже гарно размовляешь на московской мови.

Человек. Калужские мы, ваше здоровье, Калужской губернии. Да уж и жизни не рады, что сюда, на Украину, заехали. Сапожник я.

Галаньба. Документ.

Человек. Паспорт? Сию минуту. Паспорт у нас чистый, можно сказать.

Галаньба. С чем корзина? Куда шел?

Человек. Сапоги в корзине, ваше... бла... ва... сапожки-с. Мы на магазин работаем. Сами в слободке живем, а сапоги в город носим.

Галаньба. Почему ночью?

Человек. Как раз в самый раз. К утру в городе.

Болботун. Сапоги. Ого... го... Це гарно.

Гайдамаки вскрывают корзину.

Человек. Виноват, уважаемый гражданин. Они не наши, из хозяйского товару.

Болботун. Из хозяйского? Це найкраще. Хозяйский хороший товар. Хлопцы, берить по паре хозяйского товару. А я-то ломал голову, як штабных хлопцев снабдить обувью.

Разбирают сапоги.

Человек. Гражданин военный министр. Мне без этих сапог погибать. Прямо форменно в гроб ложиться. Тут на две тысячи рублей. Это хозяйские.

Болботун. Мы тебе расписку дадим.

Человек. Помилуйте, что ж мне расписка! (Бросается к Болботуну, тот дает ему в ухо. Бросается к Галаньбе.) Господин кавалерист! На две тысячи рублей. Главное, что если б я буржуй был или, скажем, большевик...

Галаньба дает ему в ухо, человек садится на землю, растерян.

Что ж такое делается? А впрочем, берите на снабжение армии... Пропадай все. Только уж позвольте и мне парочку за компанию. (Начинает снимать сапог.)

Болботун. Ты що ж смеешься, гнида? Отойди от корзины. Долго ты будешь крутиться под ногами? Долго? Ну, терпение мое лопнуло. Хлопцы, расступитесь. (Берется за револьвер.)

Человек. Что вы. Что вы? Что вы.

Болботун. Геть отсюда!

Человек (бросается к двери).

Сталкивается с гайдамаками, которые втаскивают окровавленного еврея.

(Крестится.) Берите все, только душу на покаяние отпустите.

Галаньба. Аа... Добро пожаловать.

Гайдамак. Двоих, пан сотник, подстрелили, а этого удалось взять живьем, согласно приказа.

Еврей. Пан сотник!

Галаньба. Ты не кричи. Не кричи.

Еврей. Пан старшина! Що вы хочете зробыть со мною?

Галаньба. Що треба, то и зробым. (Пауза.) Ты чего шел по льду?

Еврей. Щоб мне лопнули глаза, щоб я непобачив бильш солнца, я шел повидать детей в городу, пан сотник, в мене дити малы в городу.

Болботун. Через мост треба ходить до детей! Через мост!

Еврей. Пан генерал! Ясновельможный пан! На мосту варта, ваши хлопцы. Они гарны хлопцы, тильки жидов не любять. Воны меня уже билы утром и через мост не пустили.

Болботун. Ну, видно, мало тебя били.

Еврей. Пан полковник шутит. Веселый пан полковник, дай ему Бог здоровья.

Болботун. Я? Я — веселый. Ты нас не бойся. Мы жидов любимо, любимо.

Слабо слышна гармоника.

Ты перекрестись, перекрестись.

Еврей (крестится). Я перекрещусь с удовольствием. (Крестится.)

Смех.

Гайдамак. Испугался жид.

Болботун. А ну кричи: «Хай живе Вильна Вкраина».

Еврей. Хай живе Вильна Вкраина.

Хохот.

Галаньба. Ты патриот Вкраины?

Молчание. Галаньба внезапно ударяет еврея шомполом.

Обыщите его, хлопцы.

Еврей. Пане...

Галаньба. Зачем шел в город?

Еврей. Клянусь, к детям.

Галаньба. Ты знаешь, кто ты? Ты шпион!

Болботун. Правильно.

Еврей. Клянусь, нет!

Галаньба. Сознавайся, что робыл у нас в тылу?

Еврей. Ничего. Ничего, пан сотник, я портной, здесь в слободке живу, в мене здесь старуха мать...

Болботун. Здесь у него мать, в городе дети. Весь земной шар занял.

Галаньба. Ну я вижу, с тобой не сговоришь. Хлопец, открой фонарь, подержите его за руки. (Жжет лицо.)

Еврей. Пане... Пане... Бойтесь Бога... Що вы робыте? Я не могу больше. Я не могу. Пощадите.

Галаньба. Сознаешься, сволочь?

Еврей. Сознаюсь.

Галаньба. Шпион?

Еврей. Да. Да. (Пауза.) Нет. Нет. Не сознаюсь. Я ни в чем не сознаюсь. Це я от боли. Панове, у меня дети, жена. Я портной. Пустите. Пустите.

Галаньба. Ах, тебе мало? Хлопцы, руку, руку ему держите.

Еврей. Убейте меня лучше. Сознаюсь. Убейте.

Галаньба. Що робыл в тылу?

Еврей. Хлопчик родненький, миленький, отставь фонарь. Я все скажу. Шпион я. Да. Да. О мой Бог.

Галаньба. Коммунист?

Еврей. Коммунист.

Болботун. Жида некоммуниста не бывае на свете. Як жид — коммунист.

Еврей. Нет. Нет. Что мне сказать, пане? Що мне сказать? Тильки не мучьте. Не мучьте. Злодеи! Злодеи! Злодеи! (В исступлении вырывается, бросается в окно.) Я не шпион!

Галаньба. Тримай его, хлопцы. Держи.

Гайдамаки. В прорубь выскочит.

Галаньба стреляет еврею в спину.

Еврей (падая). Будьте вы про...

Болботун. Эх, жаль. Эх, жаль.

Галаньба. Держать нужно было.

Гайдамак. Легкою смертью помер, собака.

Грабят тело.

Телефонист. Слухаю. Слухаю... Слава. Слава. Пан полковник. Пан полковник!

Болботун (в телефон). Командир першей кинной... Слухаю, так... так выступаю зараз. (Галаньбе.) Пан сотник, прикажить швидче, чтоб вси четыре полка садились на конь. Подступы к городу взяли. Слава. Слава.

Гайдамаки. Слава. Наступление.

Суета.

Галаньба (в окно). Садись! Садись! По коням!

За окном гул: «Ура». Галаньба убегает.

Болботун. Снимай аппарат.

Телефонист снимает аппарат. Суета.

Коня мне!

Гайдамаки. Коня командиру!

За окном топот, гул, крики, свист. Все выбегают со сцены. Потом гармоника гремит, пролетая. Бочка и ларь проваливаются.

Кошмар. Видал? (Проваливается.)

Алексей (во сне). Помогите! Помогите!

Елена (появляется, зажигая свет). Алеша. Алеша! Что ты, Бог с тобой?

Алексей. Скорей. Скорей. Надо помочь. Вон он, может быть, еще жив...

Елена. Кто, Алеша?

Алексей. Еврей.

Елена. Алеша, проснись.

Алексей (просыпаясь). Что это лежит?

Елена. Голубчик, это халат.

Алексей. Халат? Разве халат?

Елена. Алеша, ты знаешь, у тебя нервы расстроены. Ты успокойся. Успокойся.

Алексей. Но до чего реально, Господи Боже мой.

Елена. Дать тебе валерианки?

Алексей. Нет, не надо.

Елена. Что ты увидал?

Алексей. Кошмар. Будто бы гайдамаки появились, петлюровцы и тут вот убили еврея, замучили. И Кошмар с желтыми отворотами, зеленый весь, показал мне...

Николка (появляясь в одеяле). Что тут такое происходит?

Елена. Алексей страшный сон увидал и закричал.

Николка. Страшный сон. Ага... Это, видишь ли, Алеша, у тебя нервы расстроены под влиянием гражданской войны. Я думаю, лучше всего принять валериановых капель.

Алексей. Не хочу. Не надо. Елена, иди спать. Извини, что я вас всех взбудоражил.

Елена. Ну, засыпай спокойно.

Алексей. Слушай, Никол, а ты возле меня посиди, пока я не засну.

Николка. Ага. Хорошо. С большим удовольствием. Я даже в крайнем случае могу здесь спать лечь. (Садится в кресло.)

Алексей. Не надо. Ты только посиди.

Пауза.

Николка. У меня у самого нервы расстроены. (Зевает.) Ты знаешь, Алеша, события мне начинают представляться в крайне серьезном свете. Я думаю, что нас ожидают большие неприятности.

Алексей (засыпая). Угу...

Николка. Если мы этого Петлюру не отразим, то Бог знает, что получится. Вы спите, господин доктор. Алеша, спишь?

Пауза.

Ну и я засну. (Тушит свет.)

Часы бьют шесть раз. Играют менуэт.

Конец первой картины

Картина вторая

Вестибюль Александровской гимназии. Колоннада. Громаднейшая лестница с двумя площадками. Наверху лестницы портрет, завешенный кисеей, по бокам него стекла Внизу, у подножия лестницы, наскоро сдвинутые шкафы, столы и телефон, щит с выключателями в ящике на стене.

На сцене офицеры и юнкера формирующегося артиллерийского дивизиона. Дивизион вооружается к бою. Ящики, пулеметы. Все офицеры в длинных шинелях, с револьверами и в шпорах. Юнкера в таких же шинелях, большинство тоже со шпорами. Гул. Движение.

Студзинский (на верхней площадке). Поживее, господа офицеры.

Мышлаевский. Студенты, смотрите! (Влезает на ящик, целится, показывает, как заряжать винтовку.) Кто не умеет — осторожнее. Юнкера, объясните студентам.

Движение. Голоса: «Давай сюда ящики. Не так. Не так...», «Выбрось патроны...», «Крышку приподнимите...» Движение.

Студзинский. Господин доктор, будьте любезны принять команду фельдшеров и дать ей инструкцию на случай боя.

Алексей. Хорошо-с. (Перед ним двое санитаров с повязками Красного Креста.) В цейхгаузе ящики с медикаментами, вскройте их, выньте сумки, наденьте на себя. Артиллеристам раздайте по два индивидуальных пакета и объясните, как с ними нужно обращаться в случае надобности.

Санитар. Слушаю, господин доктор.

Алексей. Так не козыряют, голубчик. (Показывает). Ступайте.

Санитары уходят. Гул и стук. Весь дивизион выравнивается в две шеренги с винтовками и со штыками.

Мышлаевский. Первая батарея, смирно...

3-й офицер. Вторая батарея, смирно...

Мышлаевский. Господин капитан, дивизион готов.

Тишина.

Студзинский. Отставить. Вольно. Дайте им отдохнуть. Господ офицеров попрошу ко мне.

Мышлаевский, 1-й, 2-й, 3-й офицеры подходят К Студзинскому.

Впечатление?

Мышлаевский. У меня в батарее человек сорок понятия не имеют о винтовке. Трудновато.

Пауза.

1-й офицер. Студенты...

Студзинский. Настроение?

Мышлаевский. Сегодня утром гробы с убитыми офицерами пронесли как раз мимо гимназии. Дивизион в это время был на плацу и видел. Студентики смутились. На них дурно влияет.

Пауза.

Студзинский. Потрудитесь поднять настроение.

Офицеры козыряют, расходятся.

Мышлаевский (кричит). Юнкер Павловский.

Крики: «Павловского! Павловского! К командиру первой батареи...

Павловский (выбегая) Я.

Мышлаевский. Алексеевского училища?

Павловский. Так точно, господин капитан.

Мышлаевский. А ну-ка, двиньте нам песню поэнергичнее, так, чтоб Петлюра умер, матери его черт. Павловский. Слушаю. (Убегает.)

Среди юнкеров на сцене и за сценою движение. Поет.

Артиллеристом я рожден.

Тенора подхватывают:

В семье бригадной я учился.

Грандиознейший хор внезапно подхватывает.

Огнем шрапнельным я крещен
И черным бархатом обвился.

Студзинский (манит к себе). Прапорщик, пожалуйте сюда.

К нему подбегает 2-й офицер.

Помогите мне сорвать кисею с портрета.

2-й офицер. Слушаю-с.

Поднимается со Студзинским наверх к портрету, шашками срывает кисею. Появляется громадный Александр I. Скупой зимний, последний луч падает на портрет. Гул. Удивление. Отдельные выкрики: «Александр Первый. Александр Первый...», «Императору Александру Первому ура...» Страшный рев: «Ура».

Студзинский (2-му офицеру). Скажите командирам батарей, чтобы вывели дивизион на прогулку, пусть разомнутся.

2-й офицер. Слушаю-с. (Убегает.)

За сценою звуки марша постепенно приближаются.

Юнкер (появившись возле Студзинского). Господин капитан, оркестр подошел.

Студзинский. Превосходно. Ведите его к дивизиону.

Звуки марша ближе. Марш обрывается.

Мышлаевский. Дивизион, смирно. Первая батарея, левым плечом вперед.

3-й офицер. Вторая батарея, шагом марш.

Оркестр начинает марш — мотив Николкиной песни. Дивизион поет оглушительно вместе с оркестром:

Идут и поют юнкера гвардейской школы,
Трубы, литавры, тарелки звенят.
Модистки, кухарки, горничные, няньки
Вслед юнкерам проходящим глядят.
Гей, песнь моя, любимая,
Буль, буль, буль, бутылка казенного вина.

Грузный топот марша постепенно стихает, удаляясь. Студзинский и Алексей на площадке.

Алексей (указывая на портрет). Правильно, капитан. А гляньте-ка, и солнце, как нарочно, вышло. Воистину — се дней Александровых восходящее солнце.

Студзинский. Да, немножко взвинтились, а то совсем скисли.

Санитар (появляясь). Господин доктор, большие и малые ящики вскрывать?

Алексей. Сейчас я посмотрю. (Уходит с санитаром.)

Юнкер. Господин капитан, командир дивизиона!

Студзинский, поправляя пояс, бежит навстречу.

Малышев (выходит). Здравствуйте, капитан.

Студзинский. Здравие желаю, господин полковник.

Малышев. Дивизион одет?

Студзинский. Так точно, все приказания исполнены.

Малышев. Какие ваши впечатления?

Студзинский. Драться будут, но полная неопытность. На сто двадцать юнкеров — сто человек студентов, не умеющих в руках держать винтовку. (Пауза.) Великое счастье, что хорошие офицеры попались, в особенности новый — Мышлаевский. Как-нибудь справимся.

Малышев. Так-с. Ну-с, вот что. Потрудитесь после моего осмотра весь дивизион, за исключением офицеров и человек шестидесяти опытных юнкеров, коих вы оставите на охране здания и у орудий, распустить по домам с тем, чтобы завтра на рассвете в семь часов весь дивизион был в сборе здесь.

Студзинский (поражен). Господин полковник! Разрешите доложить. Это невозможно. Единственный способ сохранить дивизион хоть сколько-нибудь боеспособным — это задержать его на ночь здесь.

Малышев. Капитан Студзинский, я вам прикажу в ведомости выписать жалованье не как старшему офицеру, а как лектору, читающему командирам дивизионов, и это мне будет неприятно, потому что в вашем лице я предполагал иметь именно старшего офицера, а не штатского профессора. Ну-с, так вот: лекции мне не нужны. Попрошу вас советов мне не давать. Слушать, запоминать, а запомнив — исполнять.

Студзинский. Слушаю, господин полковник.

Малышев. Эх, Александр Брониславович, я вас знаю не первый день как опытного и боевого офицера. Но ведь и вы меня знаете. Стало быть, обиды нет. Обида в такой час неуместна. Я неприятно сказал — забудьте. Ведь вы тоже...

Студзинский. Точно так. Я виноват.

Малышев. Ну-с, и отлично. Словом, все на завтра. Завтра будет яснее видно. Во всяком случае, скажу заранее, на орудие — внимания нуль. Имейте в виду, лошадей не будет, снарядов тоже. Стало быть, завтра утром — стрельба из винтовок. Стрельба и стрельба. Как хотите, а к полудню выучите их стрелять.

Студзинский. Слушаю. Господин полковник, разрешите спросить.

Малышев. Знаю, что вы хотите спросить. Можете не спрашивать, я сам вам отвечу. Погано-с. Бывает хуже, но редко. Понятно?

Студзинский. Так точно.

Слышится пение дивизиона.

Малышев. Они с прогулки?

Студзинский. Точно так.

Малышев. Отлично. Знаете что, поставьте их внизу, я отсюда с ними буду говорить.

Студзинский. Слушаю.

Пение гремит ближе. Дивизион пост на мотив солдатской песни:

Дышала ночь восторгом сладострастия,
Неясных дум и трепета полна. (Свист.)

Я вас ждала с безумной жаждой счастья,
Я вас ждала и млела у окна.

Топот. Голос Мышлаевского: «Дивизион, стой». Тишина.

Студзинский. Смирно! Господа офицеры!

Малышев (с площадки). Здравствуйте, артиллеристы.

Дивизион (рев). Здравия желаем, господин полковник!

Малышев. Бесподобно. Артиллеристы! Слов тратить не буду, говорить не умею, потому что на митингах никогда не выступал. Скажу коротко: на город наступает Петлюра. И вот мы будем его, сукина сына, встречать. Среди вас — юнкера лучших и славных артиллерийских училищ. Орлы их еще ни разу не видали сраму от них. А многие из вас — воспитанники этой гимназии. Старые ее стены смотрят на вас. Артиллеристы мортирного дивизиона! Отстоим город в час осады бандитом. Если мы обкатим этого милого президента шестью дюймами, небо ему покажется величиной с его собственные подштанники. Мать его душу, через семь гробов!

Взрыв. Гул.

Постарайтесь, артиллеристы!

Дивизион (с грохотом). Рады стараться, господин полковник.

Малышев. Вольно! Капитан! Отпустите по домам всех, кроме юнкеров, как я сказал.

Студзинский. Слушаю-с. (Убегает.)

На сцене, за сценой гул, движение, офицерские выкрики: «Юнкерам остаться, студенты по домам. Господа офицеры, разведите караулы». Голос 3-го офицера: «Завтра в семь часов сюда, не опаздывать». Топот.

1-й офицер (появляется с группой юнкеров). За мной! Сюда! (Ведет караул.)

2-й офицер (с ним группа юнкеров с пулеметом). За мною!

Малышев. Доктор!

Алексей. Я, господин полковник.

Малышев. Санитарная часть в порядке у вас?

Алексей. Так точно, все готово.

Надвигаются сумерки.

Малышев. Санитаров вы, доктор, отпустите наравне со всеми. Сами также можете ехать домой отдыхать. А завтра утром попрошу сюда часикам к восьми.

Алексей. Слушаю.

Мышлаевский появляется, за ним юнкер Павловский с трубой.

Мышлаевский. А ну-ка, дайте тревогу.

Павловский трубит.

Повыше берите. А то вы не доносите. Раздуйте, раздуйте ее. Залежалась, матушка.

Труба.

Малышев (Алексею). Не угодно ли?

Алексей. Благодарю вас.

Зажигают папиросы. Сумерки.

Малышев. Темнеет, однако. (Пробует выключатель.) Эге-ге... свету-то нет. Это не годится. Капитан Мышлаевский, пожалуйте сюда.

Труба смолкает. Мышлаевский поднимается по лестнице к Малышеву.

Вот что-с. В здании свету нет. Поручаю вам этот вопрос полностью. Потрудитесь в кратчайший срок осветить. Будьте любезны овладеть электричеством настолько, чтобы в любое время вы всюду могли не только зажечь его, но и потушить, и ответственность за освещение целиком ваша.

Мышлаевский. Слушаю-с. (Уходит. Его голос за сценой: «Где сторож? Подать сюда сторожа».)

За сценой стук в двери. На сцене проходит Студзинский с двумя юнкерами.

Студзинский. Здесь стать, у шкафа.

Ставит юнкера на часы. С другим юнкером уходит. Появляется дряхлый педель Максим с ключом. Мышлаевский за ним.

Максим. Ваше высокоблагородие... сию минуточку, сию... Стар я стал. Все требуют... много разного войска было.

Мышлаевский. Живее, живее, старикан. Что ползешь, как вошь по струне.

Максим. Стар я стал, ваше высокоблагородие, много разного войска было, и каждый требует, а я один. Мышлаевский (у ящика с выключателями). Здесь?

Максим. Здесь, здесь, так точно.

Мышлаевский. Открывай, старикуся.

Максим открывает ящик. Мышлаевский щелкает выключателями.

Ага... Так, так.

Начинается игра света. То в одном матовом шаре, то в другом на сцене и за сценой.

Как теперь? Эй!

Голос: «Погасло». Голос с другой стороны: «Есть, горит». Внезапно загорается верхний фонарь. Всю сцену заливает светом. Потом вспыхивает рефлектор над Александром I. Тот оживает.

Ну ладно. Все в полном порядке. Катись, патриарх, спать.

Максим. А ключик-то? Ключик-то как же, ваше высокоблагородие, у вас, что ль, будет?

Мышлаевский. Ключик у меня будет, вот именно.

Максим. Вы же не потеряйте его, ваше высокоблагородие. Ключ-то мне поручен.

Мышлаевский. Спасибо, что научил. Отчаливай, старик, в свою гавань. Стань на якорь у себя в комнате. Ты больше не нужен.

Максим уходит.

Юнкер!

Появляется юнкер.

Стать здесь, к ящику пропускать беспрепятственно командира дивизиона, старшего офицера и меня. Но никого более.

Выходит Студзинский.

В случае надобности, по приказанию одного из трех ящик взломаете, но осторожно, чтобы ни в коем случае не повредить щита.

Юнкер встал на часы.

Малышев. Хороший офицер. (Мышлаевскому.) Капитан, пожалуйте сюда. Ну, вот я очень доволен, что вы попали к нам в дивизион. (Студзинскому.) Спасибо за рекомендацию. Рад познакомиться.

Мышлаевский. Рад стараться.

Малышев. Вы еще наладите нам отопление здесь, в залах, и в вестибюлях, чтобы отогревать смены юнкеров.

Мышлаевский. Слушаю-с.

Малышев. А уж об остальном я позабочусь сам. Ужин мы вам сюда доставим. А равно также и водку. В количестве небольшом, но достаточном, чтобы согреться как господам офицерам, так и юнкерам. Водку пьете, капитан?

Мышлаевский. Никак нет, господин полковник, я непьющий.

Малышев. Жаль, жаль. Ну, одну-то рюмку можно, не правда ли? (Студзинскому.) Караулы как?

Студзинский. Разведены, господин полковник, все в полном порядке.

Малышев. Ладно-с. Итак-с. Поручаю вам гимназию. Я поеду в штаб, через час вернусь. Будем ужинать. Будем здесь ночевать. Огонь, огонь, капитан Мышлаевский, разведите.

Мышлаевский. Будет исполнено, господин полковник.

Малышев. До приятного свидания, господа.

Алексей, Мышлаевский, Студзинский. Честь имеем кланяться, господин полковник. (Берут под козырек.)

Занавес

Конец второй картины

Картина третья

Рабочий кабинет гетмана во дворце. Три двери. Громадный письменный стол, на нем телефонные аппараты, отдельно полевой телефон. На стене портрет Вильгельма II. Ночь. Кабинет ярко освещен. Дверь открывается, и камер-лакей (старик, гладко выбрит, в ливрее) впускает Шервинского.

Шервинский. Здравствуйте, Федор.

Лакей. Здравия желаю, господин поручик.

Шервинский. Как? Никого нет? Федор, а кто из адъютантов дежурит у аппарата?

Лакей. Его сиятельство князь Новожильцев.

Шервинский. Так где же он?

Лакей. Не могу знать. Только что вышли, с полчаса так, приблизительно.

Шервинский. Что за безобразие! И аппараты полчаса стояли без дежурного? Как же так? Ничего не понимаю!

Лакей. Да никто не звонил: я все время был у дверей.

Шервинский. Мало ли что не звонил! А если бы звонил? В такой момент, — черт знает что такое!

Лакей. Я бы принял телефонограмму. Они так и распорядились, чтобы, пока вы не приедете, я бы записывал.

Шервинский. Вы? Записывать военные телефонограммы? Да у него размягчение мозга! А, понял, понял. У него живот заболел? Он в уборной?

Лакей. Никак нет, они вовсе из дворца выбыли.

Шервинский. Вовсе из дворца? Вы шутите, дорогой Федор. Не сдав дежурство, отбыл из дворца? Значит, он в сумасшедший дом отбыл?

Лакей. Не могу знать. Только они забрали свою зубную щетку, полотенце и мыло из адъютантской уборной. Я же им еще газету давал.

Шервинский. Что? Какую газету?

Лакей. Я же докладываю, господин поручик. Во вчерашний номер они мыло завернули.

Шервинский. Позвольте, да вот же его шашка.

Лакей. Да они в штатском уехали.

Шервинский. Или я с ума сошел, или вы. Запись-то он мне оставил, по крайней мере? (Шарит на столе.) Ничего нет. Что-нибудь приказал передать?

Лакей. Приказали кланяться.

Пауза

Шервинский. Вы свободны, Федор.

Лакей. Слушаю. Разрешите доложить, господин адъютант?

Шервинский. Нуте-с.

Лакей. Они изволили неприятное известие получить.

Шервинский. Откуда, из дому?

Лакей. Никак нет. По полевому телефону. И сейчас же заторопились. При этом в лице очень изменились.

Шервинский. Мне кажется, Федор, что вас не касается окраска лиц адъютантов его светлости. Вы лишнее говорите.

Лакей. Прошу извинить, господин поручик. (Уходит.)

Шервинский (протяжно свистит, потом говорит в телефон на гетманском столе). Будьте добры: 15-12. Мерси. Это квартира князя Новожильцева? Попросите Сергея Николаевича. Что? Во дворце? Его нет во дворце, я сам говорю из дворца. Постой, Сережа, да это твой голос. Сере... Позвольте... (Телефон звенит отбой.) Что за хамство! Я же отлично слышал, что это он сам. (Пауза.) Шервинский, Шервинский... (Вызывает по полевому телефону, телефон пищит.) Это штаб Святошинского отряда? Попросите начштаба. Как это нет? Помощника. Вы слушаете? (Пауза.) Фу ты, черт!

Садится за стол, звонит.

Входит лакей. Шервинский пишет записку.

Федор, сейчас же эту записку вестовому. Чтобы срочно поехал ко мне на квартиру, на Львовскую улицу, там ему по этой записке дадут сверток. Чтобы сейчас же привез его сюда. Вот три карбованца ему на извозчика. Вот записка в комендатуру на пропуск.

Лакей. Слушаю. (Уходит.)

Шервинский (трогает баки, задумчиво). А пожалуй, без них я даже красивей буду... Чертовщина, честное слово! Как же быть с Еленой? Елена...

На столе звонит телефон.

Я слушаю. Да. Личный адъютант его светлости, поручик Шервинский. Здравия желаю, ваше превосходительство! Как-с? (Пауза.) Слушаю. Так-с, передам. Слушаю, ваше превосходительство. Его светлость должен быть в двенадцать часов ночи, через полчаса. (Вешает трубку, телефон звенит отбой. Пауза.) Я убит, господа. (Свистит.) Вот так клюква! (Звонит по другому телефону.) Второй. Попрошу к телефону генерал-майора Траубе. Это, ваше превосходительство, личный адъютант его светлости. (Пауза.) Так-с. (Вешает трубку. Отбой.) Второй. Попрошу к телефону полковника Щеткина. Что вы говорите? (Пауза. Пожимает плечами, вешает трубку.)

За сценой глухая команда «Смирно», потом глухой многоголосый крик караула: «Здравия желаем, ваша светлость».

Лакей (открывая обе половины двери). Его светлость.

Гетман (входит. Он в белой богатейшей черкеске, малиновых шароварах и сапогах без каблуков кавказского типа и без шпор. Блестящие погоны. Коротко подстриженные седеющие усы, гладко обритая голова. Лет сорока пяти). Здравствуйте, поручик!

Шервинский. Здравия желаю, ваша светлость!

Гетман. Позвольте, разве никого нет? Я назначил без четверти двенадцать совещание у меня. Должен быть командующий русской армии, начальник гарнизона и представители германского командования. Уже пора быть здесь. Разве нет никого?

Шервинский. Никак нет.

Гетман. Потрудитесь дать мне сводку за последний час.

Шервинский. Осмелюсь доложить вашей светлости, я только что принял дежурство. Корнет князь Новожильцев, дежуривший передо мной...

Гетман. Я давно уже хотел поставить на вид вам и другим адъютантам, что следует говорить по-украински. Это безобразие, в конце концов! Ни один человек не говорит на языке страны, а на украинские части это производит самое отрицательное впечатление. Прохаю ласково.

Шервинский. Слухаю, ваша светлость. Дежурный адъютант, корнет... (В сторону.) Как «князь» по-украински?.. Черт! (Вслух.) Новожильцев тым часово выконуючий обовязки... Я думаю, что вин захворав...

Гетман. Говорите по-русски!

Шервинский. Слушаю, ваша светлость. Корнет Новожильцев отбыл домой внезапно, по-видимому захворав, до моего прибытия...

Гетман. Что вы такое говорите? Отбыл с дежурства! Вы сами, как? В здравом уме? Бросил дежурство! Что у вас тут происходит, в конце концов? (Звонит по телефону.) Комендатура? Дать сейчас же наряд... По голосу надо слышать, кто говорит! Наряд на квартиру к моему адъютанту, корнету Новожильцеву, арестовать его и доставить в комендатуру! Сию минуту! Зараз!

Шервинский (в сторону). Будешь знать, как чужими голосами по телефону разговаривать. Хам!

Гетман. Ленту он оставил?

Шервинский. Так точно. Но на ленте ничего нет.

Гетман. Да что ж он?! Спятил? Да я его расстреляю сейчас, здесь же, у дворцового парапета! Я вам покажу всем! Соединитесь сейчас же со штабом командующего. Просить немедля ко мне. То же самое начгарнизона и всем командирам полков. Живо!

Шервинский. Осмелюсь доложить, ваша светлость, известие чрезвычайной важности.

Гетман. Какое там еще известие?

Шервинский. Пять минут назад мне звонил начштаба командующего генерал Бубнов и сообщил, что его сиятельство командующий русской армией при вашей светлости тяжко заболел и отбыл в германском поезде в Германию.

Пауза.

Гетман. У вас голова не болит? У вас глаза какие-то странные. Да я с князем два часа тому назад разговаривал по телефону!

Шервинский. Осмелюсь добавить. Генерал Бубнов дополнил сообщение так: я, сказал он, сам болен и сдаю штаб своему помощнику, генерал-майору Траубе. А когда я позвонил тому, мне ответили, что генерал Траубе заболел и сдал штаб полковнику Щеткину...

Гетман. И полковник заболел? Скорее! Что вы тянете?

Шервинский. Никак нет, ваша светлость. Полковник Щеткин мне вовсе ничего не ответил.

Гетман. Вы соображаете, о чем вы доложили? Что такое произошло? Катастрофа, что ли? Они бежали? Что же вы молчите? Ну?!

Шервинский (в сторону). Ну, Шервинский... (Вслух.) Так точно, ваша светлость. Катастрофа. Я это сразу сообразил и обдумываю вопрос о принятии мер к охране вашей особы.

Гетман. Сводку мне, черт возьми! Что там на фронте произошло?! Где сердюцкая дивизия, которую я жду сюда?

Шервинский. Ваша светлость, есть слух, что у сердюков неладно... Я только что...

Гетман. Погодите... погодите... Так... что такое?.. Вот что... во всяком случае, вы — отличный, расторопный офицер. Я давно это заметил. Вот что, сейчас же соединяйтесь со штабом германского командования и просите представителей его сию минуту пожаловать ко мне.

Шервинский. Слушаю. (По телефону.) Третий.

Зейн зи битте либенсвюрдих ден херн майор фон Дуст анс телефон цу биттен...

Стук в двери.

Я... я...2

Гетман. Войдите, да!

Лакей. Представители германского командования, генерал фон Шратт и майор фон Дуст просят их принять.

Гетман. Просить сюда сейчас же. (Шервинскому.) Отставить.

Лакей впускает фон Шратта и фон Дуста. Оба в серой форме, в гетрах. Шратт длиннолицый, седой. Дуст с багровым лицом. Оба в моноклях

Шратт. Вир хабен эре ирэ хохейт цу бегрюссен3.

Гетман. Их фрейэ мих херцлих дас зи, мейне херрн, гекоммен зенд. Битте, немен зи платц.

Немцы усаживаются.

Их хабе эбен нахрихте фон зер шверем цуштанде унзерер арме бекоммен4.

Шратт. Дас хабен вир я шон ланге эрфарен5.

Гетман (Шервинскому). Пожалуйста, записывайте протокол совещания.

Шервинский. Слушаю По-русски разрешите, ваша светлость?

Гетман. Генерал, могу попросить говорить по-русски?

Шратт (с резким акцентом). О, с большим удовольствием!

Гетман. Мне сейчас стало известно, что городской фронт в катастрофическом положении.

Шервинский пишет.

Кроме того, из штаба русского командования я имею какие-то совершенно невероятные и позорные известия. Штаб русского командования позорно сбежал! Дас ист я унерхерт!6 (Пауза.) Я обращаюсь через ваше посредство к генералу Фон Буссову как к представителю германского правительства... ви цум форштелер дер дэйтшен регирунг... со следующим заявлением: Украине угрожает смертельная опасность. Бандиты Петлюры грозят занять столицу! В случае такого исхода столице грозит анархия. Анархия эта опасна для германской армии. Дизэ анарши ист фюр дэйтише армэ геферлих. Поэтому прошу германское командование немедленно дать войска для отражения хлынувших сюда банд и восстановления порядка на Украине, столь дружественной Германии.

Шратт. С сожалени, германски командование лишено возможность это сделайт.

Гетман. Как? Уведомите, генерал, почему?

Шратт. Физиш унмеглих. Это физически невозможно ест. Эрстэнс. Во-первый. У Петлюры, по сведениям штаба, до двести тисч войск великолепно вооружен. А между тем германское командование снимает дивизии и уводит их в Германи.

Шервинский (в сторону). Ах, сукины дети!

Шратт. Знатшит, в распоряжени генераль фон Буссов вооружени достаточны сил нет. Во-вторых, вся Украина, оказывает, на стороне Петлюры...

Гетман. Поручик, подчеркните эту фразу в протоколе!

Шервинский. Слушаю-с!

Шратт. Я ничего не имейт протиф. Подчеркните. Итак, остановить Петлюру невозможно.

Гетман. Альзо, ман ферлест мих онэ иргенд вельхе хильфэ? Значит, меня, армию и правительство германское командование оставляет на произвол судьбы?

Шратт. Ниэт. Ми командированы для принятия меры к спасению вас.

Гетман. Какие же меры командование предлагает?

Шратт. Немедленную эвакуацию вашей светлости. Тотчас же в вагон и в Германию.

Гетман. Простите, я ничего не понимаю... Как же так? Виноват. Может быть, это германское командование эвакуировало князя Белорукова?

Шратт. Точно так.

Гетман. Без согласия со мной? (Волнуясь.) Я заявляю правительству Германии протест против таких действий. Я не согласен! У меня еще есть возможность собрать армию в городе и защищать его своими средствами. Но ответственность за разрушение столицы ляжет на германское командование. И я думаю, что правительства Англии и Франции...

Шратт. Германское правительство ощущает достаточно сили, чтобы предотвратить разрушение столицы.

Гетман. Это угроза, генерал?

Шратт. Предупреждение, ваша светлость. У вашей светлости не имеется никаких сил в распоряжении. Положение катастрофическое...

Дуст (тихо Шратту). Мэйн генераль, вир хабен гар кэйне цэйт. Вир мюссен...7

Шратт. Да, да... Итак, ваша светлость, позвольте сообщить последнее: только что ми получили сведения, что конница Петлюры в восьми верстах от Киева. И утром завтра она войдет...

Гетман. Я узнаю об этом последним!

Шратт. Ваша светлость, конечно, знает, что ожидает его в случае взятия в плен? Относительно вашей светлости есть приговор. Он весьма есть очень печален.

Гетман. Какой приговор?

Шратт. Прошу извинения у вашей светлости. (Пауза.) Повиэсить. (Пауза.) Позвольте вас попросить ответ сейчас же. В моем распоряжении есть только десять минут, после этого я снимаю с себя ответственность за жизнь и благополучие вашей светлости.

Большая пауза.

Гетман. Я еду.

Шратт (Дусту). Будьте любезны, майор, дэствовать тайно и без всяки шум.

Дуст. О, никакой шум! (Стреляет из револьвера в потолок два раза.)

Шервинский растерян.

Гетман (берясь за револьвер). Что это значит?

Шратт. О, будьте спокойны, ваша светлость! О, зайн зи руих, ире хохейт, тише!

Шратт скрывается в портьере правой двери. За сценой гул тревоги, крик: «Караул, в ружье!» Топот.

Дуст (открывая среднюю дверь). Руих! Спокойно! Генерал фон Шратт разряжал револьвер, случайно попал к себе на голова.

Голоса за сценой: «Гетман, где гетман?»

Гетман есть очень здоровый! Ваша светлость, благоволите показаться им...

Гетман (в средних дверях). Все спокойно, прекратите тревогу!

Дуст (в дверь). Прошу пропускайт врача с инструментом.

Тревога утихает. Входит германский врач с ящиком и медицинской сумкой. Дуст закрывает средние двери на ключ.

Шратт. Ваша светлость, прошу переодеться в германскую форму, и как будто я есть раненый. Вас в моем виде вывезем, а вы как будто есть во дворце, чтобы никто в городе не знал, чтоб не вызвать возмущение среди караул.

Гетман. Делайте, как хотите!

Дуст (вынимая из ящика германскую форму). Прошу вашу светлость переодеваться. Где угодно?

Гетман. Направо, в спальне.

Он и Дуст уходят направо.

Шервинский (у авансцены). Поедет Елена или не поедет? (Решительно, к Шратту.) Ваше превосходительство, покорнейше прошу взять меня с гетманом, я его личный адъютант, — кроме того, со мной моя... невеста.

Шратт. С зожалением, поручик, не только невеста, но и вас я не могу брать — только одного гетмана. Если вы хотите ехайт, отправляйтесь станцию наш штабной поезд, имейт в виду, мест нет, — там уже есть личный адъютант.

Шервинский. Кто?

Шратт. Как его? Князь Новожильцев.

Шервинский. Новожильцев? Да когда же он успел?

Шратт. Когда катастрофа, каждый стает проворный очень. Он был у нас штабе сейчас вечером.

Шервинский. И он там, в Берлине, будет при гетмане служить?

Шратт. О, нейт. Гетман будет один: никакя свита. Мы только довезем до границы. Кто желает спасать свою шею от ваших мужиков, а там каждый как желает.

Шервинский. О, покорнейше благодарю! Я и здесь сумею спасти свою шею...

Шратт. Правильно, молодой человек: никогда не следует покидать родину.

Выходят гетман и Дуст, гетман переодет германским-генералом. Растерян, курит.

Гетман. Поручик, все бумаги здесь сжечь!

Дуст. Гер доктор, зайн зи либенсвюрдиг...8 Ваша светлость, пожалейста, садитесь.

Гетмана усаживают. Врач забинтовывает его голову наглухо.

Врач. Фертиг9.

Шратт (Дусту). Машину.

Дуст. Зоглейх10.

Шратт (гетману). Ваша светлость, ложитесь!

Гетмана укладывают на диван; Шратт прячется. Среднюю дверь открывают, появляется лакей. Дуст, врач и лакей выносят гетмана в левую дверь. Шервинский помогает до двери, возвращается. Выходит Шратт.

Шратт. Все в порядке. (Смотрит на часы-браслет.) Один час ночи. (Надевает кепи и плащ.) До свидания, поручик. Вам советую не задерживаться здесь, вы свободно можете уходить. Снимайте погоны. (Прислушиваясь.) Слышайте?

Шервинский. Беглый огонь.

Шратт. Именно. Каламбур: беглый. Пропуск имеете?

Шервинский. Точно так.

Шратт. Так до свидания. Спешите! (Уходит.)

Шервинский. Честь имею кланяться, ваше превосходительство... (Подавлен.) Чистая немецкая работа. (Внезапно оживает.) Нуте-с, времени нету. Нету, нету, нету. (У стола.) О, портсигар? Золотой! Гетман забыл. Оставить его здесь? Невозможно — лакеи сопрут. Ого! Фунт, должно быть, весит. Историческая ценность. (Закуривает, прячет в карман.) Нуте-с, бумаг мы никаких палить не будем, за исключением адъютантского списка. (Рвет бумаги, прячет в карман.) Так-с. (За столом.) Свинья я или не свинья? Нет, я не свинья. (В телефон.) 14-05. Да. Это дивизион? Командира к телефону попросите, срочно! Разбудить! (Пауза.) Полковник Малышев? Говорит Шервинский. Слушай, Сергей, внимательно: гетман драпу дал... Серьезно говорю... Гетман драпу дал... Дал драпу, говорю... Да все равно, пускай слышат. Тебе сообщаю потому, что жаль наших офицеров... Драпу дал, говорю тебе... Вот и спасай людей. Поступай, как хочешь... Нет, до рассвета есть время... Но... прощай. Спасай дивизион. (Дает отбой.) И совесть моя чиста и спокойна. (Звонит.)

Входит лакей.

Вестовой привез пакет?

Лакей. Так точно.

Шервинский. Сейчас же дайте его сюда.

Лакей выходит, потом возвращается с узлом.

Благодарю вас.

Лакей (растерян). Позвольте узнать, что с их светлостью?

Шервинский. Что это за вопрос?

Лакей. Виноват.

Шервинский. Вы хороший человек, Федор. В вашем лице есть что-то... эдакое... привлекательное... пролетарское. Гетман изволит почивать. И вообще — молчите.

Лакей. Так-с.

Шервинский. Федор, живо из адъютантской принесите мне мое полотенце, бритву, мыло!

Лакей. Газету прикажете?

Шервинский. Совершенно верно. И газету.

Лакей выходит в левую дверь. Шервинский в это время надевает штатское пальто и шляпу, свою шашку и шашку Новожильцева увязывает в узел. Появляется лакей.

Идет мне эта шляпа?

Лакей. Как же-с. Бритвочку в карман возьмете?

Шервинский. Бритву в карман... Ну-с, дорогой Федор, позвольте вам на память оставить пятьдесят карбованцев.

Лакей. Покорнейше вас благодарю.

Шервинский. А также пожать вашу честную трудовую руку. Не удивляйтесь, я демократ по натуре. Федор, я адъютантом никогда не служил.

Лакей. Понятно.

Шервинский. Во дворце никогда не был, вас не знаю. Вообще, я оперный певец...

Лакей. Неужто ходу дал?

Шервинский. Смылся...

Лакей. Ах, сволочь!..

Шервинский. Неописуемый бандит!

Лакей. А нас всех, стало быть, на произвол судьбы?

Шервинский. Вы же видите!? Вам-то еще полгоря, но каково мне? Ну, дорогой Федор, задерживаться я больше не могу, как ни приятно беседовать с вами... Слышите?

Далекий пушечный гул.

До свидания. (От двери.) Федор, вы человек хороший, и пока я у власти, — дарю вам этот кабинет. Что вы смотрите? Чудак! Вы сообразите, какое одеяло выйдет из этой портьеры... (Исчезает.)

Лакей. Ну-ну... (Вдруг яростно срывает портьеру с двери.)

Занавес

Конец второго акта

Акт третий

Картина первая

Вестибюль гимназии. В печке догорает огонь. У ящика с выключателями юнкер на часах, второй у телефона. Ружья на козлах. На нижней площадке Мышлаевский, 1-й, 2-й и 3-й офицеры. Студзинский на верхней площадке с листом и карандашом в руках. Рассвет.

Студзинский (кричит). Тарутин?

Голос из подвала: «Есть!!!»

Терский?

«Есть!»

Тунин?

«Есть!»

Ушаков?

«Есть!»

Федоров?

Гул голосов, выкрики: «Нету!»

Фирсов?

«Есть!»

Хотунцев?

«Есть!»

Яшин?

Гул... «Нету!»

Вольно!

За сценой: топот, движение, звон шпор, говор. Студзинский проверяет лист.

Мышлаевский (кричит). Батарея, можете курить! (Вынимает портсигар.)

1-й офицер. Позвольте огоньку, господин капитан.

Мышлаевский. Ради Бога.

Курят.

1-й офицер. Двадцати человек не хватает, однако.

2-й офицер. М-да... То-то на капитане лица нет.

Мышлаевский. Чепуха. Подойдут. Вот холод дьявольский. Это паршиво. В двух классах все парты поломал, да разве за одну ночь натопишь!

2-й офицер. Немыслимо. (Топчется, напевает сквозь зубы «Пупсика».) Пупсик, ты красота сама...

Мышлаевский (юнкерам). Что? Озябли?

Голос: «Так точно, господин капитан. Прохладно».

Так что вы стоите на месте? Синий как покойник. Потопчитесь, разомнитесь. Вы не монумент. Каждый сам себе печка. Пободрей.

Топот, звон шпор.

2-й офицер (напевает «Пупсика»). Прекрасный, бесподобный. Он нянек всех порол... За сценой напевают тот же мотив, ритмически звенят шпорами. Вот это так. Трудненько с ними, господин капитан.

Мышлаевский. Что говорить.

2-й офицер. Он аппетитный, сдобный... прелестный мальчуган... Звон, напевают за сценой.

1-й офицер. Командир что-то не едет. Уже семь.

Мышлаевский. В штаб уехал. Известия, наверно, есть.

1-й офицер. Я думаю, господин капитан, что, пожалуй, придется сегодня с Петлюрой повидаться. Интересно, какой он из себя.

3-й офицер (мрачно). Узнаешь. Не спеши.

Мышлаевский. Наше дело маленькое, но верное. Прикажут, повидаем.

1-й офицер. Так точно.

2-й офицер. Тара... тара... ли... ли... Пупсик. Мой милый Пупсик...

1-й офицер. Огонь-то стих.

Студзинский (внезапно на верхней площадке). Дивизион, смирно!

Пауза.

Господа офицеры.

1-й офицер. Приехал.

Бросают папиросы.

Мышлаевский. Первая батарея, смирно...

1-й и 2-й офицеры убегают.

3-й офицер. Вторая батарея, смирно...

Мышлаевский. Подравняйте, подравняйте...

Наверху появляется Малышев, крайне взволнован.

Малышев (Студзинскому). Список! Скольких нет?

Студзинский (тихо). Двадцати двух человек.

Малышев. Позвольте-ка мне его. (Прячет список за обшлаг, подходит к парапету, кричит.) Здравствуйте, артиллеристы!

Студзинский и Мышлаевский делают знаки. Крик: «Здравия желаем, господни полковник!» Пауза.

Приказываю дивизиону слушать внимательно то, что я ему объявлю.

Тишина, пауза.

За ночь... в нашем положении, в положении всей русской армии и, я бы сказал, в государственном положении на Украине произошли резкие и внезапные изменения. (Пауза.) Поэтому я объявляю вам, что наш дивизион я распускаю.

Мертвая тишина. Студзинский, Мышлаевский, 3-й офицер поражены

Борьба с Петлюрой закончена. Приказываю вам всем, в том числе и офицерам, немедленно снять с себя погоны и все знаки отличия и немедленно же скрыться по домам. (Вытирает пот со лба.) При этом каждый из вас может, но не теряя на это времени, взять здесь в цейхгаузе все, что он пожелает, на память и что он может унести на себе. (Пауза.) Я кончил. Исполнять приказание.

Мертвая пауза.

3-й офицер. Что такое?.. (Резко.) Это измена!

За сценой шевеление, гул.

Его надо арестовать!

Гул голосов: «Арестовать!», «Мы ничего не понимаем...», «Петлюра ворвался...», «Вот так штука!», «Я так и знал...», «Тише!» Вбегают 1-й и 2-й офицеры.

1-й офицер. Что это значит?

Студзинский (внезапно, выйдя из оцепенения). Эй! Первый взвод! Сюда!

Выбегают юнкера с винтовками.

Господин офицер, вы арестованы!

3-й офицер. Арестовать его! Он передался Петлюре! (Бросается вверх по лестнице.)

Мышлаевский (удерживая его). Постойте, поручик!

3-й офицер. Пустите меня, господин капитан! Руки прочь!

Мышлаевский. Взвод, назад!

Студзинский. Вашу шашку, полковник! Взвод, сюда!

1-й офицер. Господа, что это?

2-й офицер. Господа!

Суматоха.

3-й офицер. Агент Петлюры!

2-й офицер. Что вы делаете?

Малышев. Молчать! Смирно!

3-й офицер. Взять его!

Мышлаевский. Замолчите сию минуту!

Малышев. Молчать, я буду еще говорить!

2-й офицер. Тише, погодите!

3-й офицер (Мышлаевскому). Вы тоже заодно с ним?

Студзинский. Что вы сделали, господин полковник? Посмотрите, что происходит! На места! Я принимаю Команду над дивизионом! Дивизион!

Малышев. Смирно!!.

Мышлаевский. Смирно!.. (1-му офицеру.) Уберите свой взвод сию секунду! Назад!

1-й офицер. Смирно! На место.

Голоса, гул: «Смирно!»

Мышлаевский. Успокойтесь!

Малышев (подняв руку). Тише! Буду говорить.

Наступает тишина.

Дивизион, слушать. Да, да. Очень я был хорош, если б пошел в бой с таким составом, который мне послал Господь Бог в вашем лице. Но, господа, то, что простительно юноше-добровольцу, непростительно (Студзинскому) вам, господин капитан. Я слишком понадеялся на вашу дисциплину, полагая, что вы исполните мое приказание, не требуя объяснений. Оказывается, я вас переоценил. Что ж. Итак. Я думал, что каждый из вас поймет, что случилось несчастье, что у командира вашего язык не поворачивается сообщить вам позорные вещи. Но вы недогадливы. Кого вы желаете защищать? Ответьте мне.

Молчание.

Отвечать, когда спрашивает командир. Кого?

Мышлаевский. Гетмана.

Малышев. Гетмана? Отлично. Дивизион! Сегодня в три часа утра гетман, бросив на произвол судьбы армию, бежал, переодевшись германским офицером, в германском поезде в Германию. Так что в то время, когда капитан Мышлаевский собирается защищать гетмана, его давно уже нет. Он благополучно следует в Берлин.

Гул. В окнах рассвет.

Но этого мало. (Пауза.) Одновременно с этой канальей бежала по тому же направлению другая каналья, его сиятельство командующий армией князь Белоруков. Так что, друзья мои, не только некого защищать, но даже и командовать нами некому, ибо штаб князя дал ходу вместе с ним.

Гул.

Тише! Меня предупредил один из штабных офицеров. И сейчас я проверил эти сведения. Итак. Вот мы, нас двести человек, а там Петлюра... Да что я говорю. Не там, а здесь. Друзья мои, сейчас он на окраинах города, и у него двухсоттысячная армия. А у нас на месте, мы... три-четыре пехотных дружины и три батареи. Понятно? Тут один из вас вынул револьвер по моему адресу. Он меня страшно испугал. Мальчишка.

3-й офицер. Господин...

Малышев. Молчать! Ну так вот-с. Если при таких условиях вы все вынесли бы сейчас постановление защищать... что? кого?! — одним словом — идти в бой, я вас не поведу. Потому что в балагане я не участвую, тем более что за балаган заплатите своей кровью и совершенно бессмысленно вы! (Вытирает лоб.) Дети мои! Слушайте меня. Я — кадровый офицер, вынесший войну с германцами, чему свидетель капитан Студзинский, на свою совесть и ответственность принимаю все... все... Вас предупреждаю и, любя вас, посылаю домой. (Отворачивается.)

Рев голосов. Отдельные выкрики: «Что это делается?», «Винтовки-то брать, что ли?», «Взорвать гимназию!», «Вали, братцы!», «Убить их мало!», «Повесить!» Выбегают отдельные юнкера.

3-й офицер, закрыв лицо руками, плачет.

2-й офицер (срывая погоны). К чертовой матери! К чертовой матери!

Юнкер (на часах у телефона, швырнув винтовку). Штабная сволочь!

Гул, рев, топот.

Мышлаевский (кричит). Тише!

Тишина.

Господин полковник, разрешите зажечь здание гимназии?

Малышев. Не разрешаю.

Пушечный удар, дрогнули стекла.

Поздно. Бегите домой.

Мышлаевский. Юнкер Павловский! Бейте отбой.

Труба за сценой. С грохотом бросают винтовки.

(У щита.) Ломайте ящик, гасите свет! (Ударяет винтовкой в ящик, взламывает его. Разбивает щит.)

Свет мгновенно гаснет, и все исчезает.

Занавес

Конец первой картины

Картина вторая

Та же декорация. Мутное утро. Полусвет. В печке огонь. Разбросаны винтовки. Весь пол усеян обрывками бумаги. Малышев сидит на корточках и жжет бумагу, рвет ее. Взломанный шкаф Возле Малышева стоит Максим. Время от времени за сценой взрывы снарядов, от которых вздрагивают стекла.

Малышев. Отойди от меня, старик, ради самого создателя.

Максим. Ваше высокоблагородие... куда же это я отойду... Мне отходить нечего от казенного имущества... В двух классах парты поломали. Такого убытку наделали, что я и выразить не могу. А свет... ведь что ж это мне делать теперь? А? Ведь это чистый погром. Много войска бывало, а такого, извините...

Малышев. Старик, уйди от меня.

Максим. Меня теперь хоть саблей рубите... Я уйти... не могу... Мне сказано господином директором: «Максим, ты один останешься... Максим, гляди...»

Малышев. Ты, старичок, русский язык понимаешь? Убьют тебя, как перепела, если ты тут торчать будешь. Уйди куда-нибудь в подвал, скройся там, чтоб твоего и духу не было.

Максим. Всякие, и за царя, и против царя... Солдаты оголтелые, а чтоб щиты ломать...

Малышев. Куда ж она девалась? (Шарит. Второй шкаф разбивает ногой.)

Максим. Ваше высокопревосходительство, ведь у него ключ есть. Гимназический шкаф, а вы ножкой.

Малышев уходит. Удар.

(Поднимаясь вверх по лестнице, крестится.) Царица небесная, владычица, настала наша кончина, антихристово пришествие... Господи Иисусе. (Подходит к щиту, всплескивает руками.) Господи Иисусе.

Наверху слева появляется Алексей.

Алексей. Что за чертовщина! Кто это? Максим? Максим.

Максим. А...

Алексей. Где дивизион? Где дивизион?

Максим. Ваше превосходительство! Хоть вы ему прикажите, ведь это разбой. Шкаф ногой изломал...

Алексей. Старик, где дивизион! Отвечай!

Максим. Много было войска... А сейчас ушли... Всю гимназию разбили.

Алексей. Куда? Куда? Покажи, куда ушли!

Максим. Не могу знать.

Алексей. Вчера что были! Куда, хоть скажи, ушли?! Когда?

Максим. Все прибегают, топчут, а потом разошлись — кто куда.

Алексей. Ах ты, Господи Боже мой! Кто тут есть?

Максим (уходя). Толку ни от кого не добьешься. Ломать это все, а как платить... (Бормочет, уходит.)

Появляется Малышев.

Алексей. Кто это? Полковник!

Малышев. А, доктор. Ну, прекрасно. Вы последний.

Алексей. Что это? (Глухо.) Кончено?

Малышев. Кончено. Повоевали и будет. Вот что, доктор, думать тут некогда. Имейте в виду, что я один остался. Снимайте сию секунду погоны и бегите, прячьтесь. Мышлаевский хотел к вам бежать, предупредить. Не был?

Алексей. Не был. Я ничего не знаю. Сейчас из дому.

Малышев. Видно, уж не мог добраться. Доктор, не размышляйте, снимайте погоны. Бегите. (Рвет бумагу,

бросает в печь.) Ну, вот и все. Ищи теперь концов. (Застегивается.)

Алексей. А защищаться?.. Здесь же... Все равно пропадать!

Малышев. Какая тут защита, к дьяволу? Вы слышите? Петлюра тут.

Удар.

Вон оно. Даешь. Даешь. Ишь, кроет беглым.

Удар.

Даешь? Концерт, прямо музыка.

Алексей. А что ж будет с остальными? Малышев. С остальными-с? Не касается. (Внезапно, истерически.) Не касается, ничего меня больше не касается. Все, что мне полагалось, все сделал. Все. И даже больше. Здесь, видите, сижу. Прибегали две пехотные части, спровадил и их по домам. Им, видите ли, велено было гимназию защищать. Защищать, туда ее в душу мать. (Истерически.) Уу... Штабная сволочь! Сволочь! Сволочь! Попадешься мне, пан гетман, когда-нибудь. Мать твою душу!..

Блеск за окнами. Страшнейший удар, от которого вылетает стекло, и тотчас начинает постепенно разгораться в окнах зарево.

Ну-с, уважаемый доктор, больше беседовать невозможно. Видите, господин Петлюра просит нас честью расходиться по домам. Доктор, снимайте погоны.

Алексей. Почему ж вы не снимаете?

Малышев. После вас. Я, видите ли, командир-с.

Алексей (срывая погоны). Я иду искать брата. У меня брат юнкер. Утром сегодня вышел. Убьют как собаку, а за что?..

Малышев. Вероятно, убили уже. Доктор, послушайте доброго совета — не делайте глупостей, бегите домой.

Алексей. Пойду искать.

Малышев. Ну, как хотите. Имейте в виду, доктор, что я еще здесь буду. Я предупрежу. Ну если уж хотите, идите через ход, а я посмотрю со стороны сюда. Может, еще кто-нибудь явится.

Алексей срывает кокарду, вынимает револьвер, убегает вправо и вниз. Сцена пуста. Большой разрыв за сценой. Зарево ярче и ярче. Голоса за сценой: «Эй, эй! Кто тут есть? Эй!» Справа и сверху вбегают двое юнкеров, оба с винтовками... Растеряны.

1-й юнкер. Эй! Эй! Кто есть? Где русские части?

2-й юнкер. Вот дьявольщина! Куда ж бежать-то?

1-й юнкер. Гляди, гляди, университет горит.

2-й юнкер. Уходи от окна, Васька. Никого нету.

1-й юнкер. А велели сюда. (Спускается по лестнице.) Смотри, побросали винтовки. Видно, катастрофа и тут. Какого ж черта сюда гнали?

Снизу и справа выбегает Алексей. Шинель разорвана, на пол капает кровь. Неожиданно спотыкается, падает, поднимается, рвет здоровой рукой платок.

Кто это? Доктор! Какой вы части?

Поднимают Алексея.

Алексей. Мортирного дивизиона. Помогите мне и сами бегите! Бегите!

1-й юнкер. Куда?

Алексей. Сюда... низом... Подвальным коридором, потом во двор... мимо угольных сараев... не бросайте меня...

1-й юнкер. Как можно...

Ведут.

Где вас ранили?

Алексей. Тут, у подъезда. Только что вышел, начали из пулемета садить...

2-й юнкер. Части-то наши где?

Алексей. Нету больше никого, никого...

Скрываются. Сцена пуста. Разрыв. Второй разрыв. За сценой слева и сверху топот, выкрики: «Сюда». Появляется Николка с перекрещенными лентами на груди, за ним юнкера с винтовками.

Николка. Сюда, братцы! Вон он — вестибюль. Сюда!

1-й юнкер. Да в вестибюле никого нету.

Николка. Нам дела нету. Сказано — сюда, значит, сюда. А ну, к окнам правым плечом вперед.

Юнкера у окон.

2-й юнкер. Господин ефрейтор, конница неприятельская на улице.

Смятение.

Николка. Юнкер Ивашин, пулемет сюда! Пулемет! Появляются три юнкера с пулеметом.

Бейте стекла прикладами!

Бьют стекла.

3-й юнкер. Что за дьявольщина? Петлюровцы вон у музея!

Николка. Тише там! Ну и бей в них! Взвод, по наступающей кавалерии залпами огонь!

Стреляют.

Давай пулемет. Огонь.

Стреляют.

Приляг, закройсь за подоконниками! Огонь!

Стреляют. Топот справа и слышны крики... Выбегают юнкера из части Най-Турса в погонах.

1-й юнкер Ная (на бегу). Прекратите огонь! Довольно! Какой части?

Николка. Первой дружины. Куда вы?

1-й юнкер Ная. Бросайте винтовки! Спасайтесь! Бегите за нами! За нами! (Пробегает.)

Бегут следующие. Юнкера Николки в смятении, вскакивают.

2-й юнкер Ная (пробегая). Конница за нами следом! Конница вошла в город! Бегите! Спасайся кто может! (Рвет погоны.)

3-й юнкер Ная. Домой! За нами! За нами! Братцы, бросайте винтовки! (Пробегает.)

Юнкера Николки (в смятении). Что такое... Господин ефрейтор... Бросай... Катастрофа... Постой...

Николка. Не сметь! Позор! Назад! Не сметь! Вставать!11 Слушать команду! (Вниз.) Куда вы?

Юнкера Ная (пробегая). Бегите. Катастрофа. Катастрофа. Конец. За нами. За нами.

Последним появляется Най-Турс, в красных рейтузах, шинель расстегнута, в руке револьвер.

Най-Турс (вслед своим). Подвальными ходами. Мимо угольных сараев! Так. Так.

Николка. Господин полковник. Ваши юнкера бегут в панике. Господин полковник... господин полковник. А, господин...

За сценой топот, выбегают пятеро гайдамаков с красными хвостами на папахах, в руках шашки.

1-й гайдамак. Тю. Бач. Бач. Тримай его12.

Захватывают низ сцены. 2-й гайдамак (стреляет из револьвера в Николку.)

3-й гайдамак (выбегая). Живьем. Живьем возьмите его, хлопцы!

2-й гайдамак. Ишь, волчонок. Ах, сукино отродье.

Николка отползает от Ная с его револьвером в руке вверх по ступенькам, стреляет три раза. Оскалился, бледен, лезет вверх.

1-й гайдамак. Не уйдешь. Не уйдешь.

Бегут вверх. В это время гайдамак появляется сверху и справа. Николка мгновенно вскакивает на перила на высоте у самого портрета и, перекрестившись, бросается вниз. Внизу за сценой грохот его падения, топот.

Гайдамак (наверху, хлопнув себя по бедрам. Восторженно и ошеломленно). Ах, сукин кот! Циркач! (Стреляет Николке вслед один раз из револьвера.)

3-й гайдамак. Держите его, хлопцы. Що ж вы выпустили? Ээ...

2-й гайдамак со средней площадки стреляет вслед. Гайдамаки бегут вниз и налево, перехватывают Николку. Глухой одинокий выстрел за сценой.

3-й гайдамак (машет рукой). Взвод, сюда. Сюда. Ура. Взяли гимназию. Взяли.

За сценой многоголосый крик: «Слава», «Слава».

Галаньба (появляясь). По коридорам гимназии, хлопцы. Швыдче! Выбовийте остаток!

Гайдамаки в черных хвостах бегут, рассыпаясь повсюду.

Гайдамак (наверху. Машет шашкой). Нема больше никого. Нема билогвардейцев. Победа. Победа.

Галаньба. Хлопцы, пулеметы к окнам, занимайте все углы. Зараз. Зараз.

Гайдамаки разбегаются.

Гайдамак (на средней площадке, наклоняясь к Наю). Не дыхает, падаль офицерская. (Толкает ногой.)

Най-Турс (поднимаясь по лестнице). Кто командует отрядом? Где офицер?

Николка. Никого из офицеров нет. Я старший, я командую.

Най-Турс. Ладно. Я пгинимаю команду. Юнкега, слушать. Сгывайте погоны, кокагды, подсумки, бгосайте винтовки, бегите домой. Спгячьтеь, гассыпьтесь. Отсюда из гимназии подвальным ходом на Подол. Бой кончен. Бегом магш.

Юнкера Ная бросают винтовки, бегут вниз. Крики: «Куда», «Как же так», «Спасайтесь», «Скорее». Все бегут, кроме Николки.

Най-Турс. Так. Так. Вниз, вниз. На Подол (Николке). Оглох, что ли. Команду слышал?

Срывает с Николки левый погон.

Снимай. Снимай. Сказано — беги, щенок.

Вбегает наверх к пулемету, направляет его.

Уходи!

Николка. Не желаю, господин полковник.

Направляет ленту в пулемет Най начинает стрелять. Верхние стекла трескаются.

Най-Турс. Удигай, глупый малый, говогю, удигай.

Удар в окно, блеск. Най внезапно вытягивается во весь рост и с верхней площадки падает на ступени.

Николка (сбегая к нему). Господин полковник, господин, господин...

Грохот стекол за сценой.

Най-Турс. Унтег-цег, бгосьте гегойствовать к чег-тям... Я умигаю... У меня сестга...

Смолкает.

2-й гайдамак. Брось, убитый в бою.

1-й гайдамак. Офицерская сволочь. Бач, царский гусар... ишь ты... штаны яки чорвонны...

Галаньба (поднимаясь по лестнице). Убрать его вон.

Гайдамаки поднимают труп.

1-й гайдамак. Гоп!

Раскачивают Ная и бросают его в провал. Труба за сценой. Гул далеких криков. Появляется Болботун, за ним, звеня шпорами, гайдамаки в красных хвостах и 1-й штандарт голубой с синим.

Галаньба. Пан полковник, гимназия взята.

Болботун. Слава. Слава.

Галаньба. Якими частями занимать здание?

Болботун. Перший курень станет на хороне здесь. Вместе со штабом и разведкой. Штандарты всех куреней сюда.

Галаньба. Хлопцы, занимайте весь корпус. Штандарты сюда. Сюда!

Гайдамаки вносят один за другим штандарты разных полков. Движение, суета. За сценою приближающийся марш.

Гайдамак (выбегая). Пан полковник. Подходит третий и четвертый курени.

Болботун. Це гарно. (Галаньбе.) Пан сотник, знамена треба поднять на балкон, показать войскам.

Галаньба. Слухаю, пан полковник. Хлопцы со штандартами за мной.

Знамена плывут вверх по лестнице Галаньба наверху у портрета.

Гайдамаки, скидайте царя.

Гайдамаки шашками выламывают портрет, поднимают его. Внизу появляется Максим.

Гайдамак. Ты кто? Откуда?

Максим. Много войска было... и каждые ломают... ломают... а кто будет отвечать? Максим.

Гайдамак. Сказывся старик. Кто ты такой? Ты сторож?

Максим. Господи Боже мой...

Гайдамак. Уйди, старик.

Портрет с громом падает в провал.

Гайдамаки. Ура!

За портретом балконная дверь. Взламывают ее Выносят штандарты на балкон.

Болботун (среди штандартов на балконе. Взмахивает рукой. Гул несколько утихает). Киев занят. Белогвардейские гетманские банды разбиты. Украинской победоносной республиканской армии — слава!

На сцене и за сценой громкий крик «Слава!»

Вождю армии батькови Петлюре — слава!

Крик.

Першей кинной дивизии — слава! Слава!

Громовой крик: «Слава!»

Занавес

Конец третьего акта

Акт четвертый

Картина первая

Квартира Турбиных, утром. Николка в рубашке, подтяжках и штатских брюках спит на тахте. Висок у него заклеен марлей.

Лариосик (говорит в портьеру). Да, с любовником. На том самом диване, где я ей в начале нашей совместной жизни читал стихи Пушкина. (Входит в комнату спиной. В руках у Лариосика чемодан, клетка с птицей и голубое письмо.) Хорошо, Елена Васильевна, я побуду с ним и познакомлюсь, пока вы оденетесь.

Николка (спросонок). Кто? Кто? Кто?

Лариосик. С любовником...

Николка. Это я еще не проснулся и как Алеша вижу кошмар с желтыми отворотами. (Лариосику.) Уйди!

Лариосик (приятно улыбаясь). Виноват. Простите, что я вас разбудил. Позвольте мне пожать вашу руку. (Жмет.) Я вижу, что вы удивлены. Вам, вероятно, не все ясно, так вот не угодно ли вам письмо. Оно вам все объяснит. Впрочем, позвольте, я его сам прочитаю. У моей мамы такой почерк, что только я один могу его разобрать. Она, знаете ли, иногда напишет, а потом сама ничего не разбирает. У моего покойного папы, впрочем, тоже был отвратительный почерк. Это у нас фамильное. Вы разрешите?

Николка. Пожалуйста.

Лариосик (читает письмо). «Милая, милая, милая Леночка...» Это мама Елене Васильевне пишет. «С бедным Лариосиком случилось страшное несчастье. Милочка Рубцова, на которой, как вы знаете, он женился год тому назад, оказалась подколодною змеей и опозорила его фамилию. Я боялась, что Лариосик...» Это я Лариосик. Меня с детства, когда я еще был совсем маленьким, называли Лариосиком, и я к этому привык. (Читает дальше.) «Я боялась, что Лариосик не перенесет удара, и Житомир стал ему ненавистен. Милая Леночка, я знаю ваше доброе сердце...» Мама очень любит и уважает Елену Васильевну, да... Гм... гм... «знаю ваше доброе сердце и посылаю его к вам прямо по-родственному, пригрейте его, как вы умеете это делать. Бедный мальчик теперь, больше чем когда бы ни было, нуждается в участии. Он хрупкий по натуре человек...» Мама меня очень любит. «Впрочем, я так взволнована, что больше ничего не могу писать, а содержание я вам буду переводить аккуратно, сейчас идет санитарный поезд, он сам вам все расскажет». И вот и все. Вам ясно?

Николка. Да. Очень.

Лариосик. Я птицу захватил с собой. Птица — лучший друг человека. Многие, правда, считают ее лишней в доме, но я одно могу сказать: птица уж во всяком случае никому не делает зла.

Николка. Господи Иисусе... Это канарейка?

Лариосик. Но какая! Собственно, даже это и не канарейка, а настоящий кенар-самец. И таких у меня в Житомире было пятнадцать штук. Я перевез их всех к маме, пускай она кормит их. Этот негодяй, наверно, посворачивал бы им шеи. Он ненавидит птиц. Разрешите пока ее поставить на этот стол?

Николка. Пожалуйста... Вы из Житомира?

Лариосик. Ну, да конечно. Конечно. Можно мне присесть?

Николка. Прошу вас. Извините, что я без тужурки.

Лариосик. Николай Васильевич, исполните мою просьбу, не надевайте тужурку. Мне это будет очень приятно. Я ничем не хочу нарушить уклад турбинской жизни. Позвольте узнать, что с вашей головой. Уж не ранены ли вы?

Николка (подозрительно). Это я прыгнул вчера и ударился о шкаф.

Лариосик. Скажите, какой ужас. И так сильно? Это вы дома прыгнули?

Николка. Да. Дома.

Лариосик. Ай... яй... яй... Как у вас уютно в квартире. Прелесть! А где же Алексей Васильевич? Я горю желанием познакомиться с ним.

Николка. Его нет дома.

Лариосик. Он, наверно, придет к обеду?

Николка (мрачно). Нет, он не придет к обеду. Сегодня мы пойдем его искать. Его, вероятно, убили. Он ушел вчера и не вернулся.

Лариосик. Что вы говорите!! Как убили? Не может быть!

Николка. Очень может быть.

За сценой стук. Потом глухой голос Алексея: «Елена, Елена», торопливые шаги Елены, потом ее крик: «Алеша!» Николка вскакивает.

Елена (за сценой). Николка. Николка... Скорее-скорее... Помогите ему... Ларион Ларионович.

Появляется, ведет под руку Алексея. Тот в штатском пальто, лицо вымазано сажей, шатается, потом падает.

Алексей. Елена... (Теряет сознание.)

Елена. Николка. Николка, поднимай его. Он ранен. Скорее за доктором.

Лариосик. Ах, Боже мой...

Поднимают Алексея втроем, кладут его на тахту.

Николка. Откуда же он взялся?

Елена. Сейчас переодетый юнкер привез. Скорей, скорей расстегивай его, воды...

Николка. Сейчас, сейчас... (Мечется.)

Лариосик за ним.

Лариосик. Ах, Боже мой...

Николка брызжет водой.

Алексей. Глотнуть воды дай.

Елена. Стакан, стакан... Ларион Ларионович, стакан...

Лариосик мечется.

В буфете, в буфете...

Лариосик (бросается к буфету и обрушивает с него сервиз и разбивает его). Ах, Боже мой.

Николка схватывает стакан и дает Алексею пить.

Елена. Алеша, ты дышишь? Скажи только одно слово. Ты дышишь?

Алексей. Рана на левой руке у плеча... осторожно... снимайте с меня... снимайте... и хирурга сейчас же...

Елена. Николка, умоляю. Иди скорей за Черновым. Он рядом.

Николка схватывает тужурку, бежит в переднюю, на ходу надевает и исчезает.

Ларион Ларионович, помогите мне.

Раздевают Алексея. Рука у него обвязана окровавленной марлей.

Алеша, ты дышишь? Скажи, что тебе сейчас сделать?

Алексей. Течет кровь?

Елена. Мокрая повязка.

Алексей. У меня в кабинете бинты на столе... скорее бинтом сверху завяжи...

Елена. Ларион Ларионович, тут налево в кабинете бинты на столе с красным крестом. Бегите, принесите.

Лариосик. Сюда?

Елена. Да, да, налево.

Лариосик убегает.

Алексей. Кто это такой?

Елена. Понимаешь, какое совпадение. Минутки за две до тебя явился из Житомира... Это Ларион Суржанский, мой троюродный брат, ты же знаешь. Ну, знаменитый Лариосик... у него там какая-то драма, жена его бросила... мать его посылает ко мне.

Алексей. К тебе?

Елена. Потом, потом, Алеша. Не говори, молчи, а то ты ослабеешь. Как ты спасся?

Алексей. Юнкера спрятали в угольном ящике... Там всю ночь пролежал... а на рассвете достали в знакомой квартире штатское... привезли меня сюда.

Елена. Спасибо, спасибо им.

Лариосик появляется с бинтами.

Лариосик. Вот.

Алексей. Бинтуйте сверху, только тихонько... тихонько...

Бинтуют руку. В передней появляется Николка и с ним доктор, раздеваются.

Доктор. Сюда?

Николка. Сюда, сюда, господин доктор.

Елена. Слава Богу.

Доктор. Вы доктор Турбин?

Алексей. Да.

Доктор. Ранили вас?

Алексей. Да, в плечо, сквозная рана, по-видимому.

Доктор. Крови много потеряли?

Алексей. Угу...

Доктор. Так. Он всегда здесь лежит?

Елена. Нет. У него спальня там.

Доктор. Ну, вот что. Поднимайте его осторожно и в спальню несите. Совсем надо раздеть.

Все поднимают Алексея.

Алексей. Тише. Ох... тише... Пульс плохой?

Доктор. Помолчите, коллега.

Уносят Алексея. За сценой голоса. Доктор: «Так. Укладывайте». Елена: «Сюда, сюда, Ларион Ларионович, ноги, ноги. Простыню отверни». Выбегает Николка, пробегает через сцену. Голос доктора за сценой: «Разрезайте до конца ножницами». Николка пробегает с кувшином воды. Лариосик выходит.

Лариосик (глядя на осколки сервиза). Боже мой... Боже мой... до чего ж мне не везет. В первый раз в доме! (Подходит к портьере и смотрит в нее.)

Доктор (выходя). Теперь лежите, молчите. (Вытирает руки полотенцем.)

Елена (прикрывает дверь к Алексею). Опасно это, доктор, скажите?

Доктор. Гм... Кость цела, крупные сосуды тоже, но нагноение будет. В рану попали клочья шерсти от шинели.

Елена. Что же делать?

Доктор. Пусть неподвижно лежит. Повязку не трогайте. Если пропитается кровью, сверху подбинтуйте. Температуру смеряйте часов в шесть. Жидкое дадите есть, бульон. А вечером я приду, если будет мучиться, сам впрысну морфий. Больше ничего не нужно делать. (Тихо.) Как это он так подвернулся?

Елена пожимает плечами.

Ну, ладно, до свиданья. Вечером приду.

Елена. Доктор... (Предлагает деньги.)

Доктор. Что вы? С врача-то!.. Не нужно. (Уходит в переднюю.)

Николка его провожает и возвращается.

Лариосик. Елена Васильевна. Я ужасный неудачник. У вас такое горе, а я еще сервиз разбил. Меня самого следует убить за сервиз. Но я сейчас же поеду в магазины, и у вас будет новый сервиз.

Елена. Ни в какие магазины я вас попрошу не ездить. Все магазины закрыты. Да разве вы не знаете, что у нас тут происходит?

Лариосик. Как же не знать! Ведь я санитарным поездом, как вы знаете из телеграммы.

Елена. Из какой телеграммы? Мы никакой телеграммы не получили.

Лариосик. Как? А мама дала телеграмму вам в шестьдесят три слова.

Николка. Уй... юй... юй... шестьдесят три слова...

Лариосик. То-то я смотрю, вы на меня с таким изумлением... вам даже неизвестно, кто я...

Елена. Тебе хорошо, Алеша? Лежи, лежи.

Лариосик. Тогда позвольте представиться. Ларион Ларионович Суржанский.

Николка. Очень приятно. Николай Турбин.

Лариосик. Я в отчаянии, Елена Васильевна, я думал, что меня здесь ждут. Как же мне теперь быть? Вы позволите вещи оставить пока у вас, а сам я поеду в какой-нибудь отель.

Елена. Что вы, Господь с вами, какие теперь отели? Оставайтесь у нас, место есть. Я поговорю с братом.

Лариосик. Елена Васильевна, я душевно тронут. (Целует руку.) О вашем семействе у нас говорили столько хорошего. У моей мамы всегда наворачиваются слезы на глазах, когда она говорит о вас.

Елена. Очень тронута. Вы расположитесь пока в библиотеке. Николка вам поможет. Там вам поставим кровать.

Лариосик. Душевно тронут. Вы знаете, я в санитарном поезде... одиннадцать дней ехал из Житомира...

Николка. Ой... ой... ой... одиннадцать дней.

Лариосик. Многоуважаемая Елена Васильевна, а вы разрешите мне птицу мою взять с собой? Это кенар. Я с ним никогда не расстаюсь... это мой лучший друг...

Елена. Что ж, я думаю, она никому не будет мешать?

Лариосик. Боже сохрани. Если она начнет тарахтеть, я закрою ее черным платком, она сейчас же перестанет.

Елена. Я ничего не имею против.

Алексей (за сценой глухо.) Елена...

Елена быстро уходит.

Лариосик. Вот какое несчастье у вас стряслось.

Николка. Да. Это все из-за негодяя гетмана. Послали нас, прямо можно сказать, на форменный убой.

Лариосик. Вы, вероятно, юнкер?

Николка. Нет, я никогда юнкером не был. Я, знаете, студент, то есть я только поступил.

Лариосик. Вы меня боитесь? Вы не бойтесь. Я ведь прекрасно понимаю...

Николка. Нет, я вас не боюсь. Я, видите ли, не кадровый юнкер. Я добровольно прослужил в училище три месяца.

Лариосик. То-то у вас такая замечательная выправка. Вообще, не сочтите за лесть, ваше лицо произвело на меня самое приятное впечатление. У вас так называемое открытое лицо.

Николка. Покорнейше вас благодарю. Вы мне тоже очень понравились. Позвольте спросить, если не секрет, почему вы носите сапоги с желтыми отворотами? Вы, вероятно, любитель верховой езды?

Лариосик. Боже сохрани, я лошадей боюсь как огня. Нет. Это мама заказала мне сапоги, а кожи у нас не хватило черной, пришлось делать желтые отвороты. Нету кожи в Житомире.

Николка. Получилось очень красиво. Позвольте, я провожу вас в вашу комнату.

Лариосик. Благодарю вас. (Забирает чемодан и клетку.)

Николка. Вы так всегда и живете с птицей?

Лариосик. Всегда. Людей я, знаете ли, как-то немного боюсь, а к птицам я привык. Птица — лучший друг человека. Птица никогда никому не делает зла.

Уходят.

Занавес

Конец первой картины

Картина вторая

У Турбиных. Вечером. Портьеры задернуты. Разговоры идут тревожно, вполголоса. На сцене: Лариосик, Николка, Студзинский, Мышлаевский и Шервинский Все в штатском.

Мышлаевский. Здоровеньки булы, пане адъютант. В одесском порту разгружаются две дивизии сенегалов, они же и сенгалезы. Кстати, почему вы без ваших аксельбантов? Портьера раскрылась, вышел наш государь и сказал: «Поезжайте, господа офицеры, на Украину и формируйте ваши части». И прослезился, за ноги вашу мамашу.

Шервинский. Чего ты ко мне пристал? Я, что ли, виноват в катастрофе? Я сам ушел последним из дворца. Ночью. Когда в предместье уже показывалась неприятельская конница. И кроме того, не забудь, пожалуйста, что я предупредил Малышева, и если б не я — я, может быть, не имел бы удовольствия беседовать с тобой сегодня.

Мышлаевский. Ты герой. Мы тебе очень признательны. Кстати о героях: не можешь ли ты мне сказать, где сейчас находится его светлость пан гетман всея Украины?

Шервинский. Тебе зачем?

Мышлаевский. А вот зачем. Если бы мне сейчас попалась эта самая светлость, я взял бы ее за ноги и хлопал бы головой о тротуар, пока не почувствовал себя бы удовлетворенным. А вашу штабную ораву в уборной нужно утопить.

Шервинский. Господин Мышлаевский, поосторожнее. Попрошу вас прекратить этот тон — я такой же офицер, как и вы.

Николка. Господа, тише.

Студзинский. Прошу вас, господа, сейчас же прекратить, этот разговор совершенно ни к чему не ведет.

Мышлаевский. Да ведь обидно. За что ухлопали Най-Турса? Какой был офицер! Алешку зачем подстрелили?

Студзинский. При чем тут Шервинский? Что ты, в самом деле, пристал?

Шервинский. Поведение капитана Мышлаевского...

Николка. Господа!

Лариосик. Зачем же ссориться?

Мышлаевский. Ну ладно. Брось, баритон, я погорячился. Уж очень жаль.

Шервинский. Довольно-таки странно.

Студзинский. Бросьте, голубчик, не до этого совсем.

Молчание

Мышлаевский. Ну, как у него?

Николка. Сорок температура. Доктор говорит, что, кроме раны, еще сыпной тиф.

Выходит Елена, берет со стола склянку. Все встают.

Мышлаевский. Ну как у него, Леночка?

Елена. Бредит.

Мышлаевский. Жаль бабу... (Пауза.) Ну что ж, господа, кваканьем тут ничего не поможешь. Одним словом, все остаемся ночевать.

Шервинский. Конечно. Нельзя же оставить Елену одну.

Студзинский. Если Елена Васильевна разрешит...

Мышлаевский. Конечно, разрешит. Что ж тут не разрешать? Деваться нам некуда. По всем квартирам, наверно, ходят. Ищут офицерские душеньки.

Шервинский. Будьте покойны.

Пауза.

Мышлаевский. Так что ж, он, стало быть, при тебе ходу дал?

Шервинский. Конечно, при мне. Я был до последней минуты.

Мышлаевский. Дорого бы дал, чтобы присутствовать при этом замечательном зрелище. Что ж ты не пришиб его как собаку на месте?

Шервинский. Ты б сам его пришиб.

Мышлаевский. Пришиб бы. Клянусь Богом. Что он тебе, по крайней мере, говорил на прощанье?

Шервинский. Гетман обнял меня и поцеловал, поблагодарил за хорошую службу.

Мышлаевский. Так-с. Впрочем, я так и полагал. Не подарил ли чего-нибудь еще на прощанье? Например, золотой портсигар с монограммами?

Шервинский. Да, подарил портсигар.

Мышлаевский. Ты меня извини, баритон. Человек ты, в сущности, не плохой, но есть у тебя какая-то странность.

Шервинский. Не объяснишь ли, что ты хочешь сказать?

Мышлаевский. Нет, нет. Ты не сердись, ради Бога. Не хочется мне тебя затруднять... Ну, а если б я сказал, покажи портсигар.

Шервинский молча показывает портсигар.

Студзинский. Черт возьми!

Мышлаевский. Убил. Действительно монограмма.

Шервинский. Господин Мышлаевский, что нужно сказать?

Мышлаевский. Сию минуту. Господа, при вас прошу у него извинения.

Николка. Что ж он тебе при этом, Леня, говорил?

Шервинский. Обнял и сказал: «Леонид Юрьевич, примите от меня последнюю память о нашей совместной службе». И прослезился.

Лариосик. Прослезился, скажите, пожалуйста.

Мышлаевский. Верю. Всему теперь верю.

Николка. Целый фунт весит, вероятно.

Шервинский. Восемьдесят четыре с половиной золотника.

Мышлаевский. Да, чудеса в решете. Ну что ж, господа, стало быть, дежурство у Алеши учиним?

Студзинский. Конечно.

Мышлаевский. Спать все равно не придется.

Николка. Какой тут сон?

Мышлаевский. Знаете что, ребята? Раскинем столик, поиграем в винт, время будет незаметно идти.

Студзинский. Неудобно как-то.

Николка. Что же тут неудобного, господин капитан?

Мышлаевский. Почему неудобно? Сядем впятером с выходящим. Выходящий будет Елену сменять. По крайней мере, забудешься немного.

Николка приготовляет ломберный стол.

(Лариосику.) Вы играете?

Лариосик. Я. Я, видите ли... Да... Играю... Только очень, очень скверно. Я играл, знаете ли, в Житомире с сослуживцами моего покойного папы, с податными инспекторами. Они меня так ругали, так ругали...

Мышлаевский. Да что вы? Впрочем, податные инспектора — известные звери. У нас вы можете не беспокоиться. Мы люди тихие.

Шервинский. У Елены Васильевны принят тон корректный.

Лариосик. Помилуйте, я сразу это заметил. Вообще, дом Турбиных произвел на меня самое приятное впечатление. Здесь, несмотря на все эти ужасные события, как-то отдыхаешь душой, забываешь свои душевные раны, которые есть, конечно, у каждого. А нам, израненным, так нужен покой, так хочется предаться мечтаниям.

Мышлаевский. Вы, позвольте узнать, стихи сочиняете?

Лариосик. Я? Да, пишу.

Мышлаевский. Так-с. Извините, что я вас перебил, продолжайте, пожалуйста. Так вы говорите — отдаться мечтаниям? Что касается Житомира, судить, конечно, не берусь, но у нас здесь мечтать трудно. (Николке.) Ты щетку смочи водой, а то пылит здорово.

Николка зажигает свечи.

Студзинский. Хорошенькие мечтания!

Лариосик. Я сам понимаю. Конечно, когда весь мир погряз в кровавых ужасах гражданской войны, трудно сосредоточиться в своей личной жизни. Я хотел только сказать, что за этими кремовыми шторами как-то смягчаются наши острые переживания. Елена Васильевна распространяет какой-то внутренний свет, тепло вокруг себя, да и все ваше общество кажется мне дружной семьей... Я, видите ли, только что пережил личную драму. Ну, не будем говорить о ней...

Мышлаевский. Что ж, вы, конечно, правы в том, что касается Елены Васильевны и всего семейства Турбиных. Виноват, ваше имя-отчество: Ларион Иванович, если не ошибаюсь?

Лариосик. Ларион Ларионович. Но, право, мне бы было очень приятно, если бы вы меня называли попросту — Ларион.

Мышлаевский. Ну что ж. Вот, даст Бог, сойдемся поближе. За фасонами мы особенно не гоняемся.

Лариосик. Я очень счастлив, что попал к Турбиным, может быть, я выражаюсь несколько сентиментально. Я, видите ли, лирик по натуре. Я бы даже выразился — поэт. А многие смеются над поэтами.

Мышлаевский. Да храни Бог! Вы напрасно так поняли мой вопрос. Я против поэтов ничего не имею. Не читаю я, правда, стихов.

Студзинский. И никаких других книг.

Мышлаевский. Не слушайте, капитан сочиняет. Тащите карты. Неправда-с, если угодно знать — «Войну и мир» читал. Вот, действительно, книга. До самого конца читал и с удовольствием. А почему? Потому что писал не хулиган какой-нибудь, а артиллерийский офицер. У меня девятка пик. Вы со мной. Капитан — с Шервинским. Николка, выходи... Да-с... Вот, был писатель, граф Лев Николаевич Толстой. Гвардейской артиллерии поручик. Жаль, что бросил служить. До генерал-лейтенанта дослужился бы совершенно свободно. Впрочем, ему легко было писать, у него имение было. В имении это просто. Зимой делать не черта, вот и пиши себе. Пики.

Шервинский. Пасс.

Николка (подсказывает Лариосику). Две пики.

Лариосик. Две пики.

Студзинский. Пасс.

Мышлаевский. Пасс.

Шервинский. Две бубны.

Николка (подсказывает Лариосику). Без козыря два.

Лариосик. Два без козыря.

Студзинский. Пять бубен! Недам.

Мышлаевский. Не лезьте, дорогой капитан. Малый в пиках.

Шервинский. Ничего не поделаешь, пасс.

Мышлаевский. Купил. (Посылает карты Лариосику.) По карточке попрошу.

Неожиданно глухие звуки граммофона из квартиры Василисы.

Николка. Тсс... погодите.

Все прислушиваются.

Граммофон. У Василисы гости. В такое время, неслыханная вещь!

Мышлаевский. Да... тип ваш Василиса.

Лариосик раздает по карте.

Что ж вы говорите, что плохо играете? Совершенно правильно! Вас не ругать, а хвалить вот именно нужно! Твой ход, баритон.

Играют. Мышлаевский внезапно зловещим голосом.

Какого ж ты лешего мою даму долбанул? Ларион!

Шервинский. Го... го... Вот и без одной!

Студзинский. Запишем семнадцать тысяч.

Лариосик. Я думал, что у Александра Брониславовича король.

Мышлаевский. Как можно это думать, когда ты своими руками у меня купил и мне прислал?! Вот он — он! Как вам это нравится? А?! Он покоя ищет! А без одной сидеть при считанной игре — это покой?!

Студзинский. Постой, может быть, у Шервинского...

Мышлаевский. Что может быть, ничего не может быть!..

Николка. Тише, Витенька, ради Бога.

Елена (выглянув). Тише, что вы!

Мышлаевский (зловещим шепотом). Ничего не может быть, кроме ерунды! Нет, батюшка мой, может быть, в Житомире податные инспектора так и делают, но у нас такая игра немыслима!

Студзинский. Он думал...

Мышлаевский. Ничего он не думал! Винт, батенька, не стихи! Тут надо головой вертеть! Да и стихи стихами, но все-таки Пушкин или Надсон, например, никогда бы такой штуки не выкинули — собственную даму по башке лупить!

Лариосик. Я так и знал, мне так не везет...

Звонок. Гробовое молчание. Звонок повторяется.

Мышлаевский. Так-с. Вот так клюква.

Николка. Все может быть. А вернее всего, обыск.

Шервинский. Ах, черт возьми!

Елена (выходя). Звонок. Витенька, мне, что ль, пойти открыть?

Мышлаевский. Нет-с, Елена Васильевна. Теперь я за швейцара буду. (Вынимает револьвер.) На, Николка. Играй к черному ходу или форточке. В случае, если это петлюровские архангелы, я закашляюсь, тогда выброси. Только, чтоб потом найти. Вещь дорогая.

Николка. Слушаю-с, господин капитан.

Мышлаевский. Итак. Диспозиция. Знаешь, капитан (Студзинскому), ты будешь студент медик. Ступай к больному, скажешь, что дежуришь у него.

Студзинский. Ладно. (Уходит.)

Мышлаевский. Николка, брат — студент. Юнкером никогда не был. Так-с. Ты — певец местной оперы, в гости пришел. Черт возьми, много нас. Ну, да ничего. Я двоюродный брат — кооператор. Ларион — квартирант. Документы у тебя какие?

Лариосик. У меня царский паспорт.

Мышлаевский. Под ноготь его!

Ларион убегает.

Постой, оружия у него нету? Спроси.

Николка. Ларион Ларионович, оружия у вас нету?

Лариосик. Боже сохрани.

Долгий звонок.

Елена. Открывай лучше, Витя.

Мышлаевский. Успеется. У доктора тиф, раны нету. Ты. Ты — чепуха, женщина. Ну, Господи, благослови. (Идет в переднюю.)

Шервинский (задувая свечи). Пасьянс раскладывали.

Мышлаевский. Кто там?

Голос глухо, слов не разберешь.

Давайте ее сюда! (Приоткрывает дверь на цепочке.)

Рука просовывается, протягивает ему беленький квадратик. Мышлаевский закрывает дверь.

(Возвращаясь.) Удивительное дело, действительно телеграмма.

Николка. Телеграмма. Удивительно.

Елена. Мне. (Разрывает. Читает.) Бедного Лариосика постиг страшный удар. Актер Линский соблазнил...

Лариосик. Не читайте, Елена Васильевна! Я маму изругаю.

Николка. Это та самая в шестьдесят три слова. Смотрите, кругом исписана. Двенадцать дней шла из Житомира.

Елена. Простите, Ларион Ларионович, я сразу не сообразила.

Мышлаевский. Что это за чертовщина?

Николка. Тише. У него драма. Понимаешь, жена его бросила.

Студзинский. Действительно, телеграмма.

Внезапно из квартиры Василисы глухие вопли: «Турбины, Турбины, Турбины..» Смятение.

Елена. Господи Боже мой! Что это такое?

Николка. Что-то с Василисой случилось.

Алексей (за сценой). Кто? Кто? Кто?

Елена. Ах, Боже мой. (Бросается за сцену к Алексею.)

Все остальные бегут на вопли.

Занавес

Конец второй картины

Картина третья

Квартира Василисы. В тот же вечер.

Ванда. Удивляюсь, как им все легко с рук сходит! Я думала, что убьют кого-нибудь из них, ей-богу. Нет, все вернулись, и опять квартира полна офицерами!

Василиса (мрачно). Поражают меня твои слова все-таки. «Сошло». «Сошло!» Ты как будто злорадствуешь!

Ванда. Ничего я не злорадствую, а просто странно! До чего все-таки оголтелая публика!

Василиса. Оголтелая или не оголтелая, а все-таки, надо сознаться, поступали они правильно: нужно же было кому-нибудь город защищать от этих бандитов. Ты вот, однако ж, не пошла!

Ванда. Ну спасибо, защитили!

Василиса (хмуро). Что же они поделают? У него, видишь, миллион войска. И притом подло так говорить: «сошло, сошло...» Я думаю, что Алексея Васильевича...

Ванда. Неужели ранили?..

Василиса. И очень просто.

Ванда. То-то я смотрю, у Елены физиономия перевернутая! Спрашиваю, а она мне в глаза не смотрит! Вот какая история!

Василиса. Стало быть, и нечего говорить: «сошло, сошло». Надо все-таки соображать...

Ванда. Ты, пожалуйста, меня не учи. (Заплетает косичку.) Я ничего плохого не говорю. А мне вот интересно, что ты будешь говорить, когда к нам явятся с допросом? Кто у вас там наверху? Что ты будешь говорить? Есть у вас офицеры?

Василиса. Можно будет сказать, что он врач.

Ванда. Это все хорошо, что врач. Но кроме врача каждый день десять человек сидят. Хорошенькие у вас врачи, скажут. И нам же будут неприятности...

Василиса. Что же ты прикажешь: донести на них, что ли?

Ванда. Не донести, а как-нибудь предложить им, чтобы они здесь сборище прекратили...

Василиса. Спасибо! Предложи сама. Как это так? Я им буду предлагать? Они скажут, к нам гости пришли — не ваше дело.

Ванда. Не смеют они так говорить. Ты председатель домового комитета. Еще, чего доброго, тебя арестуют. Ты отвечаешь за то, что происходит в доме.

Василиса. Перестань ты меня пилить, ради самого Господа! И какой у тебя удивительно недоброжелательный характер — у людей несчастье, а ты думаешь о том, как бы им еще что-нибудь устроить!

Ванда. Господи! Какой дурак! Вот дурак! Ничего я им не собираюсь устраивать, а просто хочу, чтобы все было в доме в порядке. А ты рохля и размазня!

Василиса. Время настолько ужасное, если хочешь знать, что я даже доволен, что они тут. В случае какой-нибудь неприятности или нападения, защиту всегда можно иметь.

Ванда. Я глубоко убеждена, что никакого нападения на мирных людей быть не может. Мы никого не трогаем, а вот на них — может быть, потому что они в драку ввязываются. Арестуют их всех, вот тогда будут знать...

Звонок.

Василиса. Кто это может быть?

Ванда. Телеграмма какая-нибудь?

Василиса. Какая там телеграмма! Может быть, дать знать Турбиным?

Звонок и стух и очень глухой голос.

Ты слышишь? Ломятся?

Ванда. Да, странно. (Крестится.)

Звонки и грохот. Василиса и Ванда уходят. Голос Василисы за сценой: «Кто там?» Грохот. Глухие голоса. Голос Ванды: «Ах, Боже мой!» Стук запора. Грохот. Появляется Ванда задом. Она крайне испугана. За ней Василиса задом.

Василиса (в дверь). Позвольте узнать, панове?

Входят три бандита. 1-й в папахе со шлыком. Похож на волка. 2-й с провалившимся носом, гнусавый, в дворянской фуражке, 3-й — молодой, румяный, веселый.

1-й бандит. С обыском. Показывай квартиру!..

Василиса. С обыском?.. Видите ли, панове, я мирный житель. Почему же у меня обыск?

1-й бандит. Ты почему, гадюка, так долго не открывал?

Василиса. Я... я...

Ванда. Помилуйте, мы так испугались, вы появились так внезапно...

Василиса. А позвольте узнать, от кого же обыск? Может быть, мандат есть?

1-й бандит. Я тебе покажу сейчас Господа Бога твоего мандат! (Вынимает револьвер.)

Ванда. А-ах!..

1-й бандит. Руки вверх!

Василиса. Помилуйте, я совершенно мирный житель!

1-й бандит. Знаю я тебя, субчика, какой ты мирный житель. Кто в квартире?

Василиса. Ни... никого нет, то есть я и жена, больше никого нет.

2-й бандит. Оружие есть?

Василиса. Какое же у нас оружие?

2-й бандит. Говори правду, а то мы расстреляем, если что найдем...

Василиса хотел перекреститься.

1-й бандит. Руки! (3-му.) Василько, обыщи их!

Бандит обыскивает Василису, 2-й Ванду.

2-й бандит. Богатый домовладелец, а жену не кормишь!

Бандит 3-й вынимает часы из кармана Василисы.

Василиса. Это часы, панове!

1-й бандит. Что же я, Богородицу, боженят и угодников, — слепой, по-твоему? Слепой?

Василиса. Нет, вы не слепой...

1-й бандит. Незаменимая вещь — часы, ночью узнать, который час... (Прячет часы в свой карман.) Опустить руки! (Василисе.) Ну, кажи теперь, деньги е?

Василиса. Какие же у нас деньги?

1-й бандит (смотрит на него). Нема? Обеднел? Ах, бедолага, бедолага! (2-му и 3-му.) Поглядите, братцы, на пролетария всех стран! Так нема? (Яростно.) Ах ты, сучий хвост! (Берет Василису за горло.)

Ванда. Ах! Что вы делаете?!

1-й бандит (ей.) Граммофон умеешь заводить? Заводи!

Ванда в ужасе заводит граммофон. Тот поет. «Куда, куда, куда вы удалились...»

Хлопцы, стучить стены!

1-й и 2-й бандиты выстукивают стены.

Стучи над книжками! Тут!..

Василиса. Ах, Боже мой!

Стук.

3-й бандит (радостно). Здесь! (Вынимает пакет.)

1-й бандит разрывает его.

1-й бандит. О, це здорово! Что ж ты, зараза, казал: «Нема, нема». А це што? Це ж гроши!

Василиса. Помилуйте, здесь так немного. Это заработанные, кровные...

1-й бандит. Ты знаешь, что тебе полагается за утайку народных сокровищ? Ты ж бандит! Мы тебя расстрелять должны, согласно революционному закону!..

Ванда. Что вы?!

1-й бандит. Молчать!

Граммофон хрипит и останавливается.

А ну, Василько, переверни-ка стол! (Ванде.) Ну, заводи, заводи опять.

Граммофон поет уныло: «Паду ли я, стрелой пронзенный!»

3-й бандит (переворачивает стол). О-го-го!..

Весь стол залеплен денежными бумажками. 2-й и 3-й бандиты отдирают их, прячут в карманы.

1-й бандит. Так нема, кажешь, денег? Ай, ай, ай...

Василиса. Я больше не буду!

Ванда. Это мы на хозяйство...

1-й бандит. Молчи, грымза! Баб не спрашивают! (Василисе.) Ты ж дурак! Кто ж деньги так прячет? Мы уж в пятой квартире булы, и в каждой деньги налеплены под столами. Интеллигент! Деньги в погребе надо держать!

Василиса (не помня себя). Хорошо...

За сценой шум. Отдаленный звонок в квартире Турбиных.

2-й бандит. Ша! (Вынимает револьвер. Прислушивается.)

1-й бандит. Ну, вот что, хлопцы, нема часу. Собирайтесь!

3-й бандит (берет Василисины ботики у дивана). Яки гарны башмаки!

Василиса. Это шевровые, панове!

1-й бандит. Так что ж, что шевровые? Так, по-твоему, добрый человек не может носить шевровые ботинки? Что ж он, хуже тебя? Ах ты, сволочь, сволочь! Ты посмотри на себя в зеркало: розовый, як свинья, нажрал себе морду. Ты посмотри, в чем казак ходит? У него ноги мороженые, рваные. Он за тебя на империалистической войне в окопах гнил, а ты в это время в квартире сидел, гроши копил, на граммофоне играл. Ты ж паразит на теле трудящего народа!

2-й бандит. Да убить его треба. Что с ним разговаривать? Он все равно несознательный!

Ванда. Господа! Что вы? Что вы? Вася, оставь, пожалуйста, пусть!

1-й бандит. Бери, Василько, ботинки!

2-й бандит снимает брюки с гвоздика.

2-й бандит. Дорогая вещь, шевиот! (Снимает свои рваные штаны, надевает брюки Василисы.)

3-й бандит шарит в ящиках.

1-й бандит. Да, хлопцы, плюньте на это барахло! Ходим скорее, пока кто-нибудь не помешал!

2-й бандит что-то шепчет 3-му, взглядывает на Ванду.

3-й бандит (колеблется). Нема часу!

1-й бандит. Бросьте, хлопцы! Нашли тоже! (Плюет по адресу Ванды.) Тьфу! (Василисе.) Ты посмотри, до какого состояния ты жену довел, что добрые люди на нее и смотреть не хочуть?! Ну, вот що, уважаемый домовладелец, слухайте приказ: из квартиры до утра не выходить, ни якой тревоги не поднимать, никому ничего не заявлять! Бо если вы подымете тревогу, так я вам завтра пришлю хлопцев, они вас поубивают, як клопов!

2-й бандит. Вы не думайте, що у вас бандиты булы. Це из штабу, по предписанию.

Василиса (робко). Из какого штаба, позвольте узнать?

1-й бандит. Из штаба первой вольной дружины революционной украинской армии. Садитесь, пане, пишите расписку!

Василиса. Какую расписку! Виноват, вам надлежит расписаться, так сказать...

1-й бандит. Садись, зараза!

Ванда. Вася, сядь, сядь! Напиши!

Василиса (за столом). Что написать-то?

1-й бандит. Пишить: «Вещи при обыске в целости сдал, претензий ни яких не маю». Пишить! Принял начальник штабу первой дружины атаман Ураган.

2-й бандит. И меня запиши...

1-й бандит. И личный адъютант его Кирпатый, а равно и адъютант его... (Смотрит на 3-го.) Немоляка...

3-й бандит. Хи, хи, хи... Адъютант!

1-й бандит. Ну, бувайте здоровеньки! Что же вы молчите?

Ванда. До свиданья...

3-й бандит, задерживаясь, протягивает Ванде руку — та в ужасе пожимает ее. Обнимает ее неожиданно.

Ванда. Вася!..

1-й бандит (из двери). Брось, Василько, який ты сладострастный! (Ванде.) Да не бойся ты, никому ты не нужна.

Уходят. Стух. Пауза.

Василиса. Что же это такое?! Двадцать пять тысяч золотом! Что же это такое?! Господи! Господи, что же это такое!?

Ванда. Вася, это сон! Вася, они хотели меня изнасиловать! Ты видел?

Василиса (мутно). Что? Кого? Изнасиловать? Ну тебя к черту с твоими глупостями! Изнасиловать! Двадцать пять тысяч! Куда бежать? Что теперь делать?

Ванда. Вася, мне плохо! (Падает.)

Василиса. Турбины! Турбины!

Занавес

Конец четвертого акта

Акт пятый

У Турбиных. Квартира ярко освещена. Украшенная елка. Над камином надпись тушью: «Поздравляю вас, товарищи, с прибытием!»

Елена. Бог мой! Да на кого же вы похожи!

Шервинский (в изодранном пальто, мерзкой шапке и в очках). Ну, спасибо, Елена Васильевна, я уже попробовал сегодня. Иду домой и на тротуаре столкнулся с каким-то типом. Глянул я на него, ну, думаю, фю... фю... большевик. А он мне и говорит эдаким коммунистическим голосом: «Ишь, украинский барин, погоди до завтра, мы вам хвосты всем подвяжем!» Ну, я сразу понял, что нужно ехать переодеваться. У меня глаз опытный. Поздравляю вас, — красные вечером будут в городе!

Елена. Чего же вы так радуетесь? Вот чудак! Можно подумать, что вы сами большевик!

Шервинский. Я не большевик. Но уж, если на то пошло, ежели мне дадут на выбор — петлюровца или большевика, — то я, простите, предпочитаю большевика. Я — сочувствующий. Похож я на пролетария?

Елена. Простите за резкость, — вы на босяка похожи с Подола. Сейчас же снимайте эту дрянь!

Шервинский. Слушаю. Я у дворника это пальтишко напрокат взял. Беспартийное пальтишко...

Елена. От этого пальтишки какой-нибудь гадостью можно заболеть. Трус! И очки сию минуту долой!

Шервинский снимает пальто, шляпу, калоши и очки и остается в великолепнейшем фрачном костюме.

Шервинский. Вот!

Елена. Зачем же вы баки сбрили?

Шервинский. Гримироваться, знаете ли, удобнее...

Елена. Большевиком вам так удобнее гримироваться! Фу, хитрое и малодушное создание! Ну ладно, садитесь, будьте гостем.

Шервинский. Я первый?

Елена. Лариосик и Николка водку побежали разыскивать к ужину, а Алеша у себя сидит, — занимается.

Шервинский. Так-с. Я нарочно, знаете ли, дорогая Елена Васильевна, приехал пораньше... Пораньше приехал. Э... Вы позволите мне объясниться?

Елена. Объяснитесь.

Шервинский (закрыв все двери). Ну вот, видите ли. Все кончилось. Алеша выздоровел. Так ведь?

Елена. Так. Дальше?

Шервинский. Я говорю: все кончилось! Да. Я больше не могу мучиться. Да. Елена Васильевна, я прошу вас стать моей женой.

Елена. Все?

Шервинский. Все.

Елена (подумав). Я соглашусь...

Шервинский. Лена!

Елена. Погодите! Сядьте! Я соглашусь, если вы мне объясните, как мне поступить с моим мужем? Ведь я, изволите ли видеть, замужем.

Шервинский. Сейчас, сию минуту, мгновенно, моментально объясню: вы с ним разведетесь. И кончено.

Елена. Ну, знаете ли, Владимир Робертович такого сорта человек, что он может не согласиться на развод.

Шервинский. Да тогда я его убью!

Елена. Не горячитесь! Его здесь нет. Я согласна — развод. Это можно устроить...

Шервинский. Лена!

Елена. Сядьте! Второе важнее первого, и оно не во Владимире Робертовиче, а в вас самих. (Пауза.) Шервинский, Шервинский, сколько тактов вы держали «ля» в эпиталаме?

Шервинский. Ну, семь тактов держал...

Елена. В первый раз вы сказали девять, потом восемь, теперь уже семь?

Шервинский. Я забыл...

Елена. Леня! Если ты хочешь, чтобы я тебя любила, перестань врать. Слышишь?

Шервинский. Неужто я уж такой лгун, Леночка?

Елена. Вы?.. Ты?.. Я сама не понимаю. У вас какая-то страсть! Так вот ее не будет! Не будет! Что это за безобразие, в самом деле! То в него какая-то графиня в Жмеринке влюбилась, то император прослезился, то он сербских квартирьеров видал... Шервинский! Ты лгать не будешь! У нас в доме никто не лжет, и я не хочу, чтобы это прививалось... Единственный раз в жизни правду сказал про гетманский портсигар, и то никто не поверил, пришлось доказательства предъявлять. Фу, срам!

Шервинский (торжественно и мрачно). Про портсигар я все наврал. Гетман мне его не дарил, не целовал и не прослезился. Он его на столе забыл, а я спрятал...

Елена. Стащил со стола? Этого недоставало!

Шервинский. Лена!

Елена. Дайте сюда сию секунду портсигар!

Шервинский. Лена! Вы никому не скажете... Слышите?

Елена. Дайте сюда! (Прячет портсигар в стол и запирает на ключ.)

Шервинский. Там мои папиросы, Леночка.

Елена. У Алеши возьмете!

Шервинский. Лена!

Елена. Счастлив ваш бог, что надоумил вас сказать. Нехорошо бы вам было, мосье Шервинский, если бы я сама об этом узнала!

Шервинский. А как бы вы узнали?

Елена. Не срамись, молчи! Какой-то готтентот, человек, лишенный всякой морали... О, какое легкомыслие я совершаю!

Шервинский. Лена! Не огорчай меня! Лена... (Целует ее.)

Елена. Алеша! Алеша! Поди сюда!

Алексей (за сценой). Сейчас...

Выходит Алексей. Он худ. бледен, опирается на палку. Голова обрита, в черной шапочке.

Фу, какой парадный...

Шервинский. Здравствуй, Алеша. Как ты себя чувствуешь?

Алексей. Спасибо. Видишь, двигаюсь понемногу. (Садится.) Ну, тогда о погоде. Как на дворе?

Елена. Алеша, пока никого нет, я хочу тебе сообщить важную для меня вещь. Алеша, я расхожусь с Владимиром Робертовичем и выхожу замуж за него...

Алексей. Вот как? Как это вы так быстро успели?

Шервинский. Мы давно любим друг друга.

Елена. Леонид, говори больше за себя... Что, Алеша, ты на это скажешь?

Алексей. Ведь я ей несколько сродни? Говоря словами Грибоедова. Господи! Вы — люди взрослые! Совет да любовь!

Шервинский. Разве я уж такой плохой человек, Алексей, что ты относишься настолько холодно к этому?

Алексей. Помилуй! Я ничего против тебя не имею. Человек ты неплохой, а по сравнению с Тальбергом даже отличный. Только, Лена, как же ты будешь с первым мужем?

Шервинский. Мы тотчас пишем ему в Берлин, и она требует развода. Развод! Да он все равно не вернется...

Алексей. Ну что ж. Действуй! Желаю тебе счастья. И тебе!

Шервинский. Нет! Ты слишком холоден...

Алексей. Ты видишь: я прыгать не могу. А чтобы залиться слезами и сдирать икону со стены, — я ведь не будущая теща! Ну, желаю тебе счастья. Ты как же, Леночка, отчалишь теперь из дому? Нас с Николкой оставишь?

Елена. Нет, нет. Слушай, Леонид, когда мы повенчаемся, ты сюда переедешь. А?

Шервинский. Господи! Да с удовольствием! Алеша, нам, если ты ничего не имеешь против, хотелось бы занять половину Тальбергов. Те две комнаты, а эта общая. А?

Алексей. Ладно!

Шервинский. Ты имей в виду, Алеша, что теперь даже лучше, если народу будет в квартире...

Алексей. Правильно! Ну, Лена, с ним ты не пропадешь. Действуйте!

Елена. Куда же ты, Алеша?

Алексей. Я, Леночка, пойду работу кончу, уж очень запустил за время болезни. А когда все соберутся, я выйду. Ведь еще рано.

Елена. Ну ладно.

Алексей уходит.

Шервинский (подойдя к портрету Тальберга). Лена! Я его выкину сейчас же. Видеть его не могу!

Елена. Ого! Какой тон!

Шервинский (нежно). Я его, Леночка, видеть не могу. (Выламывает портрет из рамы, рвет, бросает в камин.) Крыса!.. И совесть моя чиста и спокойна!

Елена. Легкомыслие я совершаю... Ох, чувствует мое сердце! Ну смотри, Шервинский, ой, смотри!

Шервинский. Леночка, пойдем к тебе, посидим. Я хочу с тобой по душам поговорить. Ведь целый месяц, пока вся эта кутерьма шла, звука не сказали друг другу. Словом не перемолвились. Все на людях, на людях. Поиграй мне. (Целует.)

Елена. Нежности в тебе много, что говорить!

Шервинский. А насчет того, как материально устроиться, ты не беспокойся. Через месяц у меня дебют в опере, и ого... го... го! И какая власть — все равно!

Елена. Я менее всего об этом беспокоюсь. Ты не пропадешь, уж в этом-то я уверена... Костюм Севильского цирюльника мы тебе сделаем замечательный. Красную шапочку и сетку. (Целует его.)

Шервинский. Идем, идем... ми... ми...

Уходят.

Алексей (за сценой). Лена! Разводись скорей!

Елена. Алешка! Я сама знаю!

Шервинский. Мы петь идем! (Закрывает дверь.) Чтобы ему не мешать.

За дверью глухо звук вальса, потом Шервинский пост из «Севильского цирюльника»:

Конец счастливый, без сомненья,
Вот и свадьба в заключенье...
Фонарь, друг похождений,
Тушить тебя пора...

Потом опять вальс. Звонок. Никто не открывает. Потом стук. Алексей проходит через сцену в переднюю, впускает Николку.

Николка. Алеша, достал я бутылку водки. Ура! (Раздевается.) Ну, Алеша, вещи важные! Красные-то входят, ей-богу!

Алексей. Почему же стрельбы не слышно?

Николка. Без стрельбы идут, понимаешь ли... Тихо, мирно. Вся армия петлюровская дует сейчас через город. Потеха! И главное, удивительно, на улице все буржуи и радуются! Вот до чего Петлюра осточертел! Понимаешь, Алеша, Троцкий, говорят, сам ведет...

Алексей. А эти что же, так, без боя и уходят?

Николка. Без боя... Вот мерзавцы, а? Я сейчас за углом спрятался, сам видел: конная дивизия уходит. Едут и оглядываются. Что же теперь с нами будет, Алеша? Ведь это надо обсудить. Я решительно не понимаю. Просидели Петлюру в квартире, а дальше как? Ведь завтра Совдепия получится...

Алексей. Увидим... Погоди, вот Мышлаевский придет, все обсудим.

Николка. Лена где? (Порывается к двери.)

Алексей. Погоди, ты к ней не ходи. Ты что, насчет большевиков ей хочешь сказать?

Николка. Ну да.

Алексей. Успеешь, не мешай ей!

Николка. А! Они репетируют?

Алексей. Вот именно: репетируют. Придут, вес тогда переговорим. Раскупоривай бутылки!

Николка. Хорошо!

Алексей уходит. Николка видит выломанный портрет.

(Многозначительно свистит.) А-а! (Прислушивается.) Вышибли! Так я и догадывался. Ну, слава тебе, Господи!

Стук. Николка открывает. Входит Лариосик. Запорошен снегом.

Лариосик. Николаша! Раз в жизни мне свезло! Ну, думаю, ни за что не достану, и вот, видишь, достал! (Показывает бутылку.) Такой уж я человек: из дому выхожу и думаю, погода прекрасная, все обстоит в природе благополучно, — но если я появлюсь на улице, пойдет снег... И верно: только что вышел, мокрый снег так и лепит, в самое лицо. Ужас прямо... Но водку достал. (Входит в гостиную.) Пусть теперь Мышлаевский видит, как Ларион Суржанский держит свое слово! Два раза упал, затылком трахнулся, но водку держал в руках!

Николка. Ты знаешь, Ларион, потрясающая новость: Елена разводится с мужем!

Лариосик (уронил бутылку и разбил). Что?! Боже мой! Что я за человек!

Николка. Э, Ларион... Ну как же так...

Лариосик. Постой... С мужем разводится? Разводится? Неужели?

Николка. Вот удивительно! Все радуются! До чего, значит, надоел всем! Постой, впрочем, ведь ты его не знал?

Лариосик. Разводится? Это замечательно! Это поразительно...

Николка. Да ты чего радуешься-то? А-а! Ларион! Ты что? Врезался? Ну, по глазам вижу — врезался...

Лариосик. Я, Николаша, попрошу тебя, когда речь идет о Елене Васильевне, таких слов, как «врезался», не говорить. Это не подходит...

Николка. Что ты, Ларион?

Лариосик. Ты знаешь, какой человек Елена Васильевна? Она... она золотая.

Николка. Рыжая она, рыжая, Ларион.

Лариосик. Я не про волосы говорю, а про внутренние ее качества! А если хочешь, то и волосы золотые. Да!

Николка. Рыжие, Лариончик, ты не сердись. От этого в нее все и влюбляются. Нравится каждому — рыжая. Прямо несчастье. Кто ни придет, потом начинает букеты таскать. Так что у нас, как веники, все время букеты стояли по всей квартире. А Тальберг злился.

Лариосик. На свету волосы отливают в цвет ржи. Ты видел на полях, Никол, в час заката, когда лучи косые и ветер чуть шевелит колосья? Видел? Вот такой на ней нимб!

Николка. Пропал человек! Лариосик, я тебе друг?

Лариосик. Да, Николаша, я тебя очень люблю.

Николка. Я тебя по дружбе предупреждаю... За ней Шервинский ухаживает.

Пауза.

Лариосик. Шервинский? Шервинский... Шервинский ее не достоин! Он не может ей нравиться.

Николка. Видишь ли, голос у него замечательный... Слушай, Ларион, давай собирать осколки, а то Мышлаевский придет, он тебя убьет...

Лариосик. Ты ему не говори! (Собирает осколки.) Не такой человек, как Шервинский, ей нужен! О, нет! Не такой!

Николка. Да бабы, они, знаешь ли, разве понимают...

Лариосик. Бабы! До чего ты не чуток! Ну разве можно такое слово применить...

Звонок.

Погоди, не открывай... (Собирает осколки.)

Стук.

Алексей (выходит). Что же вы не открываете?

Николка. Сейчас, Алеша, сейчас... У нас тут несчастье.

Алексей открывает, впускает Мышлаевского и Студзинского. Мышлаевский со свертком.

Студзинский. Ура! Доктор на ногах! Когда встали?

Алексей. Вчера в первый раз.

Студзинский. Очень рад...

Мышлаевский. Здорово, Алеша!

Студзинский. Елка, подумайте! Очень хорошо...

Алексей. Это у нас традиция.

Студзинский и Мышлаевский раздеваются. Входят в гостиную.

Мышлаевский (целуясь). Ну-с, Алеша, с двойным праздничком. С сочельником и с благополучным прибытием товарища Троцкого в Киев. Опять, стало быть, в бест к тебе в квартиру садиться. Можно?

Алексей. Ради Бога...

Николка (тихо Лариосику). У него с собой есть. Обойдется...

Студзинский. Здравствуйте, господа!

Мышлаевский. Водкой пахнет! Ей-богу — водкой! (Грозно.) Кто пил водку раньше времени?

Алексей. Что ты, Христос с тобой!

Мышлаевский. Да слышу я! (Заметил пятно.) Что же в этом богоспасаемом доме делается? А? Вы водкой полы моете? Кто это сделал, признавайтесь! (Лариосику.) Что ты все бьешь? Что ты все бьешь? Это в полном смысле слова золотые руки! К чему ни притронется, хлоп! Осколки. Музейный человек...

Лариосик. Чего ж ты на меня кричишь, Витенька?

Студзинский. Виктор!

Мышлаевский. Ты подумай, что ты разбил! Но если у тебя уж такой зуд в руках, бей тарелки!

Алексей. Ну нет, позвольте!

Лариосик. Мне так не везет. Нет, я вижу, мне невозможно жить между людьми. Мне нужно уйти от них. Я приношу только несчастье.

Мышлаевский. Ну, ну, Ларион...

Алексей. Знаешь что, Виктор, я тебя попрошу все-таки: ты на людей перестань бросаться. И в особенности на Лариона Ларионовича. Нельзя же, в самом деле, злоупотреблять деликатностью.

Мышлаевский. Ларион. Ты обиделся на меня? Брось! Я вспыльчив, но я и отходчив. Я на тебя уже не сажусь. Давай руку!

Алексей. Ну и отлично.

Мышлаевский. Где Елена?

Алексей. Погоди немного. Мы ее потом позовем. Дело вот в чем, господа...

Николка. Товарищи! Господа все с гетманом уехали...

Алексей. Слушайте, товарищ капитан, красные город занимают?

Студзинский. Точно так.

Алексей. Далеко они?13

Студзинский. На плечах у этих идут. Сейчас последние колонны петлюровцев проходили. Значит, эти будут с минуты на минуту. Обсудить надо положение.

Алексей. Придется.

Николка. Митинг! Митинг!

Мышлаевский. Правильно! Садитесь, дорогие товарищи! Где Шервинский? Зовите Шервинского!

Алексей. Не надо, Виктор! Не мешай им. За него не беспокойся. Он устроился в оперу, и никто его трогать не будет.

Николка. Правильно! Предлагаю выбрать председателем Алешу!

Алексей. Я не хочу. Господа, я калека...

Лариосик. Вас, вас, Алексей Васильевич!

Мышлаевский. Садись, Алеша!

Николка раскрывает ломберный стол.

Мышлаевский. Зажигай сразу и свечи. Все равно сейчас винтить сядем.

Николка зажигает.

Студзинский. Итак, председательствует на митинге, как старший, доктор Турбин.

Алексей. Секретаря предлагаю выбрать.

Мышлаевский. Лариосика! Он человек грамотный. Стихи пишет!

Лариосик. Я, господа, очень вам благодарен. Я ведь человек не военный.

Мышлаевский. Как бутылки бить, ты военный? А я военный? Почему я военный? Садись, Ларион.

Алексей. Итак, в повестке дня у нас два вопроса: один — приход товарища Троцкого в город, а второй — текущие дела. Возражений нет?

Студзинский. Нету.

Алексей. Слово для информации предоставляется бывшему капитану, Александру Брониславовичу Студзинскому.

Николка. Чисто как у большевиков! Честное слово! (Берет гитару.) Троцкий, если бы увидел, прямо бы обнял нас. Порядок образцовый. И физиономии у всех сознательные...

Алексей. С места не говорить!

Студзинский. Информация моя будет краткой. Войска большевиков, по слухам, предводительствуемые самим Троцким, вытеснили Петлюру из Киева. Таким образом, сегодня Украина становится советской, а что нам делать, — неизвестно.

Николка в продолжение митинга тихо бренчит на гитаре разные мотивы.

Алексей. Вы кончили?

Студзинский. Больше говорить нечего.

Пауза.

Николка. Товарищ председатель, я прошу слова: предлагаю всем бежать за границу. Вот!

Алексей. Кончил?

Николка. Кончил.

Алексей. Кто желает еще?

Студзинский. Положение наше трудное. Что мы, в самом деле, делать-то будем? Как мы будем жить? Ведь они самого слова «белогвардейцы» не выносят! Жизнь начнется удивительная, непонятная и для нас совершенно неприемлемая. Может быть, действительно, пока не поздно, подняться и уйти всем за петлюровцами?

Мышлаевский. Куда?

Студзинский. Заграницу.

Мышлаевский. А дальше, за границей, куда?

Алексей (стучит). Вы кончили?

Студзинский. Кончил.

Николка. Туманно... туманно... большие испытания... ох, большие испытания... Будем мы еще биться с красными...

Мышлаевский. Позвольте мне...

Алексей. Пожалуйста, товарищ!

Мышлаевский. Только я рюмку водки выпью. (Идет к столу, пьет.)

Студзинский. Тогда уж и мне позвольте.

Мышлаевский. Испытания?.. Испытания? Да что я, в самом деле, у Бога теленка съел, что ли? В 1914 году, когда добрые люди глазом моргнуть еще не успели, мне уже прострелили левую ногу! Раз. В 1915-м — контузили, и полгода я ходил с мордой, свороченной на сторону. В 1916 году разворотили правую ногу, и я до сих пор в сырую погоду не могу от боли мыслей собрать. Только водка и спасает. (Выпивает рюмку.) Но это было за отечество. Ладно. Отечество, так отечество. В 1917-м наши батарейные богоносцы ухлопали командира за жестокость. А мне говорят: уезжайте вы, ваше высокородие, к чертовой матери, а то, хотя вы человек хороший, — вас за компанию убьют. Ладно. К чертовой, так к чертовой. Приезжаю домой, к гетману. Здрасьте! Немедленно заявляют: Мышлаевский, спасай отечество! Во-первых, — петлюровцы, а за ними большевики. Мышлаевский, как болван, полетел. Ногу отморозил, крутился, вертелся. Людей на его глазах побили! И не угодно ли? Большевики, и опять жди испытаний и бейся. Ну нет! Видали? (Показывает зрительному залу кукиш.) Фига!

Алексей. Собрание просит оратора фиг не показывать. Изъясняйтесь словами!

Мышлаевский. Я сейчас изъяснюсь, будьте благонадежны! Что я, идиот? В самом деле? Нет, я Господу Богу моему, штабс-капитан, заявляю, что больше я с этими сукиными детьми, генералами, дела не имею... Я кончил!

Николка. Капитан Мышлаевский большевиком стал! Ура!

Мышлаевский. Да! Ежели угодно, я за большевиков, но только против коммунистов.

Шум.

Николка. Так ведь они же...

Студзинский. Слушай, Виктор...

Лариосик. Вот так происшествие...

Алексей. Тише!

Студзинский. Слушай, капитан. Ты упомянул слово «отечество»? Какое же отечество, когда Троцкий идет? Россия кончена. Пойми: Троцкий! Доктор был прав. Вот он, Троцкий!

Мышлаевский. Троцкий! Великолепная личность! Очень рад. Я бы с ним познакомился и корпусным командиром назначил бы...

Студзинский, Николка. Почему?

Мышлаевский. А вот почему! Потому! Потому что у Петлюры, вы говорили, сколько? Двести тысяч. Вот эти двести тысяч салом пятки подмазали и дуют при одном слове «Троцкий». Троцкий! И никого нету. Видал? Чисто! Потому что Троцкий глазом мигнул, а за ним богоносцы тучей. А я этим богоносцам что могу противопоставить? Рейтузы с кантом? А они этого канта видеть не могут. Сейчас за вилы берутся. Не угодно ли? Спереди красногвардейцы, как стена, в задницу спекулянты и всякая рвань с гетманом, а я посередине? Да, слуга покорный! Мне надоело изображать навоз в проруби! Кончен бал!

Николка. Он Россию прикончил!

Студзинский. Да они нас все равно расстреляют!

Шум.

Мышлаевский. И отлично сделают! Заберут в Чеку, по матери обложат и выведут в расход! И им спокойнее, и нам...

Николка. Я с ними буду биться!

Мышлаевский. Пожалуйста, надевай шинель, валяй! Дуй! Шпарь к Троцкому — кричи ему: не пущу! Тебя с лестницы спустили уже раз?

Николка. Я сам прыгнул! Господин капитан!

Мышлаевский. Башку разбил? А теперь ее тебе и вовсе оторвут. И правильно: не лезь! Теперь пошли дела богоносные.

Лариосик. Я против ужасов гражданской войны. Зачем проливать кровь?

Мышлаевский. Правильно! Ты на войне был?

Лариосик. У меня, Витенька, белый билет. Слабые легкие, и, кроме того, я единственный сын при моей маме.

Мышлаевский. Правильно, товарищ белобилетник. Присоединяюсь, товарищи.

Шум.

Алеша, скажи ты им.

Алексей. Вот что... Мышлаевский прав. Тут капитан упомянул слово «Россия» и говорит — больше ее нет Видите ли... Это что такое?

Николка. Ломберный стол.

Алексей. Совершенно верно, и он всегда ломберный стол, что бы ты с ним ни делал. Можешь перевернуть его кверху ножками, опрокинуть, оклеить деньгами, как дурак Василиса, и всегда он будет ломберный стол. И больше того, настанет время, и придет он в нормальное положение, ибо кверху ножками ему стоять несвойственно...

Мышлаевский. Правильно! (Выпивает рюмку водки.) Какого пса, в самом деле, я на позициях буду гнить, а он деньги копить под столом...

Николка. Василиса симпатичный стал после того, как у него деньги поперли.

Студзинский. Тише!

Алексей. Вернется на прежнее место. Вернется! Россию поставьте кверху ножками, настанет час, и она станет на место. Все может быть: пусть они хлынут, потопят, но пусть наново устроят, но ничего не устроят, кроме России. Она — всегда она. Видите ли, они нас раздавили. Нас списывают со счетов. Ну что ж? Мы, братцы, в меньшинстве, поэтому не будем мешать. Попробовали, вот меня и искалечили. Я теперь смотрю и думаю, зачем? Ради чего, в самом деле?

Мышлаевский. Да, ради чего?

Николка (напевает.)

Была у нас Россия,
Великая держава...

Алексей. И будет... Значит, надо сидеть в ней и терпеливо ждать.

Студзинский. Доктор, будет ли когда-нибудь она?

Алексей. Будьте покойны, капитан. Не будет прежней, новая будет. А за границу? Что ж там делать? Что вы там будете делать?

Мышлаевский. Куда ни приедешь, в харю наплюют: от Сингапура до Парижа. Нужны мы там, за границей, как пушке третье колесо!

Алексей. Я не поеду. Я не поеду! Буду здесь, в России, и будь с ней, что будет!

Мышлаевский. Да здравствует Россия!

Николка. Ну, на это я согласен: да здравствует Россия!

Мышлаевский. Закрывай, Алеша, собрание, а то Троцкий дожидается: входить ему или не входить, не задерживай товарища!

Выходят Елена и Шервинский. У Шервинского открытая бутылка в руках.

Николка. Встать смирно!

Алексей. Тише! Собрание объявляю закрытым. Имею заявление. Вот что: сестра моя Елена Васильевна Тальберг разводится с мужем своим, бывшим полковником генерального штаба Тальбергом, и выходит... (Указывает рукой.)

Лариосик. А!

Мышлаевский. Брось, Ларион, куда нам с суконным рылом в калашный ряд. (Шервинскому.) Честь имею вас поздравить. Ну, и ловок же ты, штабной момент!

Студзинский. Поздравляю вас, глубокоуважаемая Елена Васильевна.

Мышлаевский. Ларион, поздравь, неудобно!

Лариосик. Поздравляю вас и желаю вам счастья!

Мышлаевский. Лена ясная! Но ты молодец. Молодец! Ведь какая женщина, по-английски говорит, на фортепианах играет, в то же время самоварчик может поставить. Я сам бы на тебе, Лена, с удовольствием женился.

Елена. Я бы за тебя, Витенька, не вышла...

Мышлаевский. Ну и не надо. Я тебя и так люблю, а сам я по преимуществу человек холостой и военный, люблю, чтобы дома было уютно, без женщин и детей, как в казарме.

Николка. Портянки чтобы висели...

Мышлаевский. Попрошу без острот! Ларион, наливай!

Шервинский. Погодите, господа! Не пейте это вино. Я вам шампанского налью. Вы знаете, какое это винцо. О-го, го, го! (Оглянувшись на Елену, увял.) Обыкновенное Абрау-Дюрсо. Три с полтиной бутылка. Среднее винишко!

Мышлаевский. Ленина работа. Лена, рыжая! А ты молодец! Шервинский, женись, ты совершенно здоров!

Шервинский. Что за шутки, я не понимаю...

Елена. Виктор, что же ты не выпьешь шампанского?

Мышлаевский. Спасибо, Леночка, я лучше водки сперва выпью. Ларион, скажи им речь, ты поэт!

Студзинский, Николка. Речь, правильно!

Лариосик. Я, господа, право, не умею, и, кроме того, я очень застенчив...

Мышлаевский. Ларион, говори речь!

Лариосик. Что ж? Если обществу угодно, я скажу. Только прошу извинить, ведь я не готовился. Мы встретились в самое трудное и страшное время, и все мы пережили очень, очень много, и я в том числе. Я, видите ли, перенес жизненную драму, и мой утлый корабль долго трепало по волнам гражданской войны...

Мышлаевский. Очень хорошо про корабль. Очень...

Студзинский. Тише!

Лариосик. Да, корабль... Пока его не прибило в эту гавань с кремовыми шторами, к людям, которые мне так понравились. Впрочем, и у них я застал драму... Елена Васильевна, я сервиз куплю вам, честное слово!

Елена. Ларион, что вы?

Лариосик. Впрочем, не стоит вспоминать о печалях. Время повернулось. Вот сгинул Петлюра... Мы живы и здоровы... Все снова вместе... Я даже больше того, вот, Елена Васильевна, она тоже много перенесла и заслуживает счастья, потому что она замечательная женщина...

Мышлаевский. Правильно, товарищ! (Выпивает рюмку водки.)

Лариосик. И мне хочется ей сказать словами писателя: «Мы отдохнем, мы отдохнем!»

За сценой глухой и грузный пушечный удар, за ним другие.

Мышлаевский. Так. Отдохнули! Пять, шесть, девять...

Елена. Неужели бой опять?

Шервинский. Знаете что? Это салют!

Мышлаевский. Совершенно верно: шестидюймовая батарея салютует.

Николка. Поздравляю вас, в радости дождамшись. Они пришедши, товарищи.

Мышлаевский. Ну что ж? Не будем им мешать, как справедливо сказал уважаемый диктор. Тащите карточки, господа. Кто во что, а мы в винт. Буду у тебя, Алеша, сидеть сорок дней и сорок ночей, пока там все не придет в норму, а за сим поступлю в продовольственную управу. Жених, ты будешь?

Шервинский. Нет, благодарю.

Мышлаевский. Впрочем, конечно, тебе не до винта. У меня пиковая девятка. Ларион, бери!

Лариосик. У меня, конечно, тоже пики.

Мышлаевский. Сердца наши разбиты. Ничего, не унывай. Доктор, прошу. Капитан! Черт, у всех пики. Николка, выходи!

Николка выходит и зажигает елку, потом берет гитару.

Вот здорово! Черт, уютно!

Николка. Как в казарме!

Мышлаевский. Попрошу без острот!

Лариосик. Огни, огни...

Студзинский. Сыграйте, Никол, вашу юнкерскую песню на прощание!

За карточный стол усаживаются Студзинский, Мышлаевский, Лариосик и Алексей.

Мышлаевский. Только не громко, а то влетит вам по шапке за юнкерские песни. (Тасует карты.)

Николка (напевает). Вставай, та-там, тата-там-та.

Мышлаевский. Вставай! Только что уютно сел, и опять вставай. Нет уж, я не встану, дорогие товарищи, как я уже имел честь доложить! Меня теперь хоть клещами отдирай! (Сдает карты.)

Елена. Николка, спой «Съемки».

Николка (поет, выходя с гитарой к рампе).

Прощайте, граждане,
Прощайте, гражданки,
Съемки закончились у нас...
Гей, песнь моя,
Любимая...
Бутылочка, бутылочка казенного вина!

За сценой начинается неясная оркестровая музыка, странно сливается с Николкиной гитарой.

Елена. Идут! Леонид, идут!

Убегает с Шервинским к окну. За ломберным столом подпевают Николке.

Николка.

Уходят и поют
Юнкера гвардейской школы,
Их трубы, литавры,
Тарелки звенят...
Граждане и гражданки
Взором отчаянным вслед
Юнкерам уходящим глядят...

Лариосик. Господа, слышите, идут! Вы знаете, этот вечер — великий пролог к новой исторической пьесе...

Мышлаевский. Но нет, для кого пролог, а для меня эпилог. Товарищи зрители, белой гвардии конец. Беспартийный штабс-капитан Мышлаевский сходит со сцены; у меня пики.

Сцена внезапно гаснет. Остается лишь освещенный Николка у рампы.

Николка.

Бескозырки тонные,
Сапоги фасонные...

Гаснет и исчезает.

Занавес

Конец

Июнь—сентябрь. 1925 года.
Москва

Примечания

1. Рукой Елены Сер. Булгаковой над этой фразой вписаны француз. слова: Qui va à la chasse, perd sa place. — Кто место свое покидает, тот его теряет (букв.: кто уходит на охоту, теряет свое место. Франц.).

2. Seien Sie bitte so liebenswürdig, Herrn Major fon Dust an den Apparat zu bitten Ja... Ja... Будьте любезны, позовите к телефону господина майора фон Дуста... Да... да... (Нем.)

3. Wir haben die Ehre, Euer Hohheit, zu begrüssen. — Имеем честь приветствовать вашу светлость. (Нем.)

4. Ich freue mich herzlich das Sie, meine Herren, gekommen sind. Bitte, nehmen Sie Platz. Ich habe eben die Nachricht von sehr schwerem Zustande unserer Armee bekommen. — Я очень рад вас видеть, господа. Прошу вас, садитесь. Я только что получил известие о тяжелом положении нашей армии. (Нем.)

5. Das haben wir ja schon lange erfaren. — Мы об этом знали уже давно. (Нем.)

6. Das ist ja unerhört! — Это неслыханно! (Нем.)

7. Mein General, wir haben gar keine Zeit. Wir müssen... Ваше превосходительство, у нас нет времени. Мы должны... (Нем.)

8. Herr Doctor, seien Sie so liebenswürdig... — Господин доктор, будьте так любезны... (Нем.)

9. Fertig. — Готово. (Нем.)

10. Sogleich. — Сейчас. (Нем.)

11. Так в рукописи. А по смыслу: «Не сметь вставать!» В других копиях исправлено.

12. В машинописи: «Примай его». Явная опечатка.

13. Этой фразы нет в рукописи. Вставлена по смыслу. — В.П.

Комментарии

«МХАТ узнал Булгакова в 1925 году, — писал П. Марков — Уже первая встреча с ним оставила впечатление необыкновенное — острого, оригинального и в то же время предельно глубокого человека. Его роман «Белая гвардия» появился в одном из толстых журналов, и театр задумался над возможностью сделать из романа пьесу. Булгаков охотно принял предложение театра... Первый вариант инсценировки «Белой гвардии» представлял собой довольно пухлый том именно «инсценированного» романа. Инсценировка включала, насколько помнится, тринадцать или четырнадцать картин; но каждая из них обнаруживала острый взгляд драматурга, умение в диалоге раскрыть образ, глубину характеристик. Было ясно — Булгаков в этом первом варианте дал меньше того, что он, как драматург, способен дать. Театр стал любовно и страстно работать с писателем над углублением и усовершенствованием инсценировки...» (См.: Михаил Булгаков. Пьесы, М., издательство «Искусство», 1962. С. 9)

В апреле 1925 года Булгаков начал работу над пьесой, а 15 августа уже представил в театр. Автор прочитал пьесу в сентябре, артисты одобрили, но тут-то и начались осложнения: нарком Луначарский прочитал рукопись и дал убийственно-отрицательный отзыв: отметив несколько «живых сцен», нарком пришел к выводу, что вся пьеса «исключительно бездарна». «Все остальное либо военная суета, либо необыкновенно заурядные, туповатые, тусклые картины никому не нужной обывательщины». Все это получилось, по мнению Луначарского, «вероятно, от полной драматической немощи или крайней неопытности автора».

14 октября репертуарно-художественная коллегия МХАТа постановила: «Признать, что для постановки на Большой сцене пьеса должна быть коренным образом переделана. На Малой сцене пьеса может идти после сравнительно небольших переделок. Установить, что в случае постановки пьесы на Малой сцене она должна идти обязательно в текущем сезоне, постановка же на Большой сцене может быть отложена и до будущего сезона. Переговорить об изложенных постановлениях с Булгаковым».

15 октября 1925 года Булгаков в категорической форме писал одному из руководителей театра В.В. Лужскому. «Глубокоуважаемый Василий Васильевич. Вчерашнее совещание, на котором я имел честь быть, показало мне, что дело с моей пьесой обстоит сложно. Возник вопрос о постановке на Малой сцене, о будущем сезоне и, наконец, о коренной ломке пьесы, граничащей, в сущности, с созданием новой пьесы.

Охотно соглашаясь на некоторые исправления в процессе работы над пьесой совместно с режиссурой, я в то же время не чувствую себя в силах писать пьесу наново.

Глубокая и резкая критика пьесы на вчерашнем совещании заставила меня значительно разочароваться в пьесе (я приветствую критику), но не убедила меня в том, что пьеса должна идти на Малой сцене.

И, наконец, вопрос о сезоне может иметь для меня только одно решение сезон этот, а не будущий.

Поэтому я прошу Вас, глубокоуважаемый Василий Васильевич, в срочном порядке поставить на обсуждение в дирекции и дать мне категорический ответ на вопрос:

Согласен ли 1-ый Художественный Театр в договор по поводу пьесы включить следующие безоговорочные пункты:

1. Постановка только на Большой сцене.

2. В этом сезоне (март 1926).

3. Изменения, но не коренная ломка стержня пьесы.

В случае, если эти условия неприемлемы для Театра, я позволю себе попросить разрешения считать отрицательный ответ за знак, что пьеса «Белая гвардия» — свободна.

Уважающий Вас М. Булгаков».

В ходе доработки пьесы Булгаков сделал попытку спасти пьесу «косметическим» ремонтом, кое-что «выбросить», кое-что изменить. Но вскоре он понял, что дело не только в том, что он представил «пухлый том «инсценированного» романа», как писал П. Марков. Счет был предъявлен более глубокий и принципиальный. Можно ли себе представить на советской сцене Мышлаевского, бросающего в партер следующие слова: «Сейчас в комиссаров буду стрелять... Ах ты, ма...» А весь этот эпизод и действия Мышлаевского спровоцированы фразой Алексея Турбина: «А вслед за ним придет и совершенно неизбежно с полчищами своих аггелов Троцкий». В Троцкого и направляет маузер, взятый у Шервинского, Виктор Мышлаевский. Мог ли Луначарский, прочитав все эти сцены, одобрить их? Конечно, нет... И не только эти, но и другие «белогвардейские» сцены... Так что работа началась по разным направлениям, и по уплотнению романного материала, и по устранению уж слишком резких в идеологическом отношении сцен.

Так возникла вторая редакция пьесы «Белая гвардия».

Питерские ученые-булгаковеды опубликовали первую редакцию «Белой гвардии», исключив из текста ряд сцен, имевших принципиальное значение, и почему-то опубликовав их отдельно.

Первая редакция пьесы «Белая гвардия» в пяти актах публикуется по позднейшей машинописной копии с поправками рукою Е.С. Булгаковой, ф. 562, К. 11, ед. хр. 3; публикуется впервые самый полный текст пьесы, более близкий к роману, чем другие редакции.

Реальные комментарии:

Воистину — се дней Александровых восходящее солнце. — Это еще одно свидетельство того, что Турбины, Мышлаевский действительно смотрели спектакль «Павел Первый» в театре Соловцова по пьесе Д.С. Мережковского: «Александр (с балкона)... Все при мне будет, как при бабушке... Талызин (указывая на Александра). Точно ангел в лазури небесной парит!

Депрерадович. А солнце-то, солнце — се Александровых дней восходящее солнце». (См.: Д. Мережковский. СС. в четырех томах, т. 3,87.)

Дышала ночь восторгом сладострастья — романс «Письмо». (См.: Мазуркевич В.А. Стихотворения, СПБ, 1900, с 104—105)

...напевает сквозь зубы «Пупсика» — «Пупсик» — оперетта немецкого композитора Жана Жильбера (настоящая фамилия — Макс Винтерфельд (1879—1942). Известен как автор 50 оперетт.

Бест (перс.), в Иране основанное на старинном обычае право убежища на территории некоторых священных и неприкосновенных мест (мечетей, гробниц, с XIX века — помещений иностранных посольств и других учреждений, пользующихся экстерриториальностью. (См.: Энциклопедический словарь. М., 1980, с. 137)

Была у нас Россия, великая держава — белогвардейская песня на мотив «Яблочка».

Мы отдохнем, мы отдохнем!» — слова Сони из пьесы А.П. Чехова «Дядя Ваня».