Вернуться к Белая гвардия (первая редакция)

Акт пятый

У Турбиных. Квартира ярко освещена. Украшенная елка. Над камином надпись тушью: «Поздравляю вас, товарищи, с прибытием!»

Елена. Бог мой! Да на кого же вы похожи!

Шервинский (в изодранном пальто, мерзкой шапке и в очках). Ну, спасибо, Елена Васильевна, я уже попробовал сегодня. Иду домой и на тротуаре столкнулся с каким-то типом. Глянул я на него, ну, думаю, фю... фю... большевик. А он мне и говорит эдаким коммунистическим голосом: «Ишь, украинский барин, погоди до завтра, мы вам хвосты всем подвяжем!» Ну, я сразу понял, что нужно ехать переодеваться. У меня глаз опытный. Поздравляю вас, — красные вечером будут в городе!

Елена. Чего же вы так радуетесь? Вот чудак! Можно подумать, что вы сами большевик!

Шервинский. Я не большевик. Но уж, если на то пошло, ежели мне дадут на выбор — петлюровца или большевика, — то я, простите, предпочитаю большевика. Я — сочувствующий. Похож я на пролетария?

Елена. Простите за резкость, — вы на босяка похожи с Подола. Сейчас же снимайте эту дрянь!

Шервинский. Слушаю. Я у дворника это пальтишко напрокат взял. Беспартийное пальтишко...

Елена. От этого пальтишки какой-нибудь гадостью можно заболеть. Трус! И очки сию минуту долой!

Шервинский снимает пальто, шляпу, калоши и очки и остается в великолепнейшем фрачном костюме.

Шервинский. Вот!

Елена. Зачем же вы баки сбрили?

Шервинский. Гримироваться, знаете ли, удобнее...

Елена. Большевиком вам так удобнее гримироваться! Фу, хитрое и малодушное создание! Ну ладно, садитесь, будьте гостем.

Шервинский. Я первый?

Елена. Лариосик и Николка водку побежали разыскивать к ужину, а Алеша у себя сидит, — занимается.

Шервинский. Так-с. Я нарочно, знаете ли, дорогая Елена Васильевна, приехал пораньше... Пораньше приехал. Э... Вы позволите мне объясниться?

Елена. Объяснитесь.

Шервинский (закрыв все двери). Ну вот, видите ли. Все кончилось. Алеша выздоровел. Так ведь?

Елена. Так. Дальше?

Шервинский. Я говорю: все кончилось! Да. Я больше не могу мучиться. Да. Елена Васильевна, я прошу вас стать моей женой.

Елена. Все?

Шервинский. Все.

Елена (подумав). Я соглашусь...

Шервинский. Лена!

Елена. Погодите! Сядьте! Я соглашусь, если вы мне объясните, как мне поступить с моим мужем? Ведь я, изволите ли видеть, замужем.

Шервинский. Сейчас, сию минуту, мгновенно, моментально объясню: вы с ним разведетесь. И кончено.

Елена. Ну, знаете ли, Владимир Робертович такого сорта человек, что он может не согласиться на развод.

Шервинский. Да тогда я его убью!

Елена. Не горячитесь! Его здесь нет. Я согласна — развод. Это можно устроить...

Шервинский. Лена!

Елена. Сядьте! Второе важнее первого, и оно не во Владимире Робертовиче, а в вас самих. (Пауза.) Шервинский, Шервинский, сколько тактов вы держали «ля» в эпиталаме?

Шервинский. Ну, семь тактов держал...

Елена. В первый раз вы сказали девять, потом восемь, теперь уже семь?

Шервинский. Я забыл...

Елена. Леня! Если ты хочешь, чтобы я тебя любила, перестань врать. Слышишь?

Шервинский. Неужто я уж такой лгун, Леночка?

Елена. Вы?.. Ты?.. Я сама не понимаю. У вас какая-то страсть! Так вот ее не будет! Не будет! Что это за безобразие, в самом деле! То в него какая-то графиня в Жмеринке влюбилась, то император прослезился, то он сербских квартирьеров видал... Шервинский! Ты лгать не будешь! У нас в доме никто не лжет, и я не хочу, чтобы это прививалось... Единственный раз в жизни правду сказал про гетманский портсигар, и то никто не поверил, пришлось доказательства предъявлять. Фу, срам!

Шервинский (торжественно и мрачно). Про портсигар я все наврал. Гетман мне его не дарил, не целовал и не прослезился. Он его на столе забыл, а я спрятал...

Елена. Стащил со стола? Этого недоставало!

Шервинский. Лена!

Елена. Дайте сюда сию секунду портсигар!

Шервинский. Лена! Вы никому не скажете... Слышите?

Елена. Дайте сюда! (Прячет портсигар в стол и запирает на ключ.)

Шервинский. Там мои папиросы, Леночка.

Елена. У Алеши возьмете!

Шервинский. Лена!

Елена. Счастлив ваш бог, что надоумил вас сказать. Нехорошо бы вам было, мосье Шервинский, если бы я сама об этом узнала!

Шервинский. А как бы вы узнали?

Елена. Не срамись, молчи! Какой-то готтентот, человек, лишенный всякой морали... О, какое легкомыслие я совершаю!

Шервинский. Лена! Не огорчай меня! Лена... (Целует ее.)

Елена. Алеша! Алеша! Поди сюда!

Алексей (за сценой). Сейчас...

Выходит Алексей. Он худ. бледен, опирается на палку. Голова обрита, в черной шапочке.

Фу, какой парадный...

Шервинский. Здравствуй, Алеша. Как ты себя чувствуешь?

Алексей. Спасибо. Видишь, двигаюсь понемногу. (Садится.) Ну, тогда о погоде. Как на дворе?

Елена. Алеша, пока никого нет, я хочу тебе сообщить важную для меня вещь. Алеша, я расхожусь с Владимиром Робертовичем и выхожу замуж за него...

Алексей. Вот как? Как это вы так быстро успели?

Шервинский. Мы давно любим друг друга.

Елена. Леонид, говори больше за себя... Что, Алеша, ты на это скажешь?

Алексей. Ведь я ей несколько сродни? Говоря словами Грибоедова. Господи! Вы — люди взрослые! Совет да любовь!

Шервинский. Разве я уж такой плохой человек, Алексей, что ты относишься настолько холодно к этому?

Алексей. Помилуй! Я ничего против тебя не имею. Человек ты неплохой, а по сравнению с Тальбергом даже отличный. Только, Лена, как же ты будешь с первым мужем?

Шервинский. Мы тотчас пишем ему в Берлин, и она требует развода. Развод! Да он все равно не вернется...

Алексей. Ну что ж. Действуй! Желаю тебе счастья. И тебе!

Шервинский. Нет! Ты слишком холоден...

Алексей. Ты видишь: я прыгать не могу. А чтобы залиться слезами и сдирать икону со стены, — я ведь не будущая теща! Ну, желаю тебе счастья. Ты как же, Леночка, отчалишь теперь из дому? Нас с Николкой оставишь?

Елена. Нет, нет. Слушай, Леонид, когда мы повенчаемся, ты сюда переедешь. А?

Шервинский. Господи! Да с удовольствием! Алеша, нам, если ты ничего не имеешь против, хотелось бы занять половину Тальбергов. Те две комнаты, а эта общая. А?

Алексей. Ладно!

Шервинский. Ты имей в виду, Алеша, что теперь даже лучше, если народу будет в квартире...

Алексей. Правильно! Ну, Лена, с ним ты не пропадешь. Действуйте!

Елена. Куда же ты, Алеша?

Алексей. Я, Леночка, пойду работу кончу, уж очень запустил за время болезни. А когда все соберутся, я выйду. Ведь еще рано.

Елена. Ну ладно.

Алексей уходит.

Шервинский (подойдя к портрету Тальберга). Лена! Я его выкину сейчас же. Видеть его не могу!

Елена. Ого! Какой тон!

Шервинский (нежно). Я его, Леночка, видеть не могу. (Выламывает портрет из рамы, рвет, бросает в камин.) Крыса!.. И совесть моя чиста и спокойна!

Елена. Легкомыслие я совершаю... Ох, чувствует мое сердце! Ну смотри, Шервинский, ой, смотри!

Шервинский. Леночка, пойдем к тебе, посидим. Я хочу с тобой по душам поговорить. Ведь целый месяц, пока вся эта кутерьма шла, звука не сказали друг другу. Словом не перемолвились. Все на людях, на людях. Поиграй мне. (Целует.)

Елена. Нежности в тебе много, что говорить!

Шервинский. А насчет того, как материально устроиться, ты не беспокойся. Через месяц у меня дебют в опере, и ого... го... го! И какая власть — все равно!

Елена. Я менее всего об этом беспокоюсь. Ты не пропадешь, уж в этом-то я уверена... Костюм Севильского цирюльника мы тебе сделаем замечательный. Красную шапочку и сетку. (Целует его.)

Шервинский. Идем, идем... ми... ми...

Уходят.

Алексей (за сценой). Лена! Разводись скорей!

Елена. Алешка! Я сама знаю!

Шервинский. Мы петь идем! (Закрывает дверь.) Чтобы ему не мешать.

За дверью глухо звук вальса, потом Шервинский пост из «Севильского цирюльника»:

Конец счастливый, без сомненья,
Вот и свадьба в заключенье...
Фонарь, друг похождений,
Тушить тебя пора...

Потом опять вальс. Звонок. Никто не открывает. Потом стук. Алексей проходит через сцену в переднюю, впускает Николку.

Николка. Алеша, достал я бутылку водки. Ура! (Раздевается.) Ну, Алеша, вещи важные! Красные-то входят, ей-богу!

Алексей. Почему же стрельбы не слышно?

Николка. Без стрельбы идут, понимаешь ли... Тихо, мирно. Вся армия петлюровская дует сейчас через город. Потеха! И главное, удивительно, на улице все буржуи и радуются! Вот до чего Петлюра осточертел! Понимаешь, Алеша, Троцкий, говорят, сам ведет...

Алексей. А эти что же, так, без боя и уходят?

Николка. Без боя... Вот мерзавцы, а? Я сейчас за углом спрятался, сам видел: конная дивизия уходит. Едут и оглядываются. Что же теперь с нами будет, Алеша? Ведь это надо обсудить. Я решительно не понимаю. Просидели Петлюру в квартире, а дальше как? Ведь завтра Совдепия получится...

Алексей. Увидим... Погоди, вот Мышлаевский придет, все обсудим.

Николка. Лена где? (Порывается к двери.)

Алексей. Погоди, ты к ней не ходи. Ты что, насчет большевиков ей хочешь сказать?

Николка. Ну да.

Алексей. Успеешь, не мешай ей!

Николка. А! Они репетируют?

Алексей. Вот именно: репетируют. Придут, вес тогда переговорим. Раскупоривай бутылки!

Николка. Хорошо!

Алексей уходит. Николка видит выломанный портрет.

(Многозначительно свистит.) А-а! (Прислушивается.) Вышибли! Так я и догадывался. Ну, слава тебе, Господи!

Стук. Николка открывает. Входит Лариосик. Запорошен снегом.

Лариосик. Николаша! Раз в жизни мне свезло! Ну, думаю, ни за что не достану, и вот, видишь, достал! (Показывает бутылку.) Такой уж я человек: из дому выхожу и думаю, погода прекрасная, все обстоит в природе благополучно, — но если я появлюсь на улице, пойдет снег... И верно: только что вышел, мокрый снег так и лепит, в самое лицо. Ужас прямо... Но водку достал. (Входит в гостиную.) Пусть теперь Мышлаевский видит, как Ларион Суржанский держит свое слово! Два раза упал, затылком трахнулся, но водку держал в руках!

Николка. Ты знаешь, Ларион, потрясающая новость: Елена разводится с мужем!

Лариосик (уронил бутылку и разбил). Что?! Боже мой! Что я за человек!

Николка. Э, Ларион... Ну как же так...

Лариосик. Постой... С мужем разводится? Разводится? Неужели?

Николка. Вот удивительно! Все радуются! До чего, значит, надоел всем! Постой, впрочем, ведь ты его не знал?

Лариосик. Разводится? Это замечательно! Это поразительно...

Николка. Да ты чего радуешься-то? А-а! Ларион! Ты что? Врезался? Ну, по глазам вижу — врезался...

Лариосик. Я, Николаша, попрошу тебя, когда речь идет о Елене Васильевне, таких слов, как «врезался», не говорить. Это не подходит...

Николка. Что ты, Ларион?

Лариосик. Ты знаешь, какой человек Елена Васильевна? Она... она золотая.

Николка. Рыжая она, рыжая, Ларион.

Лариосик. Я не про волосы говорю, а про внутренние ее качества! А если хочешь, то и волосы золотые. Да!

Николка. Рыжие, Лариончик, ты не сердись. От этого в нее все и влюбляются. Нравится каждому — рыжая. Прямо несчастье. Кто ни придет, потом начинает букеты таскать. Так что у нас, как веники, все время букеты стояли по всей квартире. А Тальберг злился.

Лариосик. На свету волосы отливают в цвет ржи. Ты видел на полях, Никол, в час заката, когда лучи косые и ветер чуть шевелит колосья? Видел? Вот такой на ней нимб!

Николка. Пропал человек! Лариосик, я тебе друг?

Лариосик. Да, Николаша, я тебя очень люблю.

Николка. Я тебя по дружбе предупреждаю... За ней Шервинский ухаживает.

Пауза.

Лариосик. Шервинский? Шервинский... Шервинский ее не достоин! Он не может ей нравиться.

Николка. Видишь ли, голос у него замечательный... Слушай, Ларион, давай собирать осколки, а то Мышлаевский придет, он тебя убьет...

Лариосик. Ты ему не говори! (Собирает осколки.) Не такой человек, как Шервинский, ей нужен! О, нет! Не такой!

Николка. Да бабы, они, знаешь ли, разве понимают...

Лариосик. Бабы! До чего ты не чуток! Ну разве можно такое слово применить...

Звонок.

Погоди, не открывай... (Собирает осколки.)

Стук.

Алексей (выходит). Что же вы не открываете?

Николка. Сейчас, Алеша, сейчас... У нас тут несчастье.

Алексей открывает, впускает Мышлаевского и Студзинского. Мышлаевский со свертком.

Студзинский. Ура! Доктор на ногах! Когда встали?

Алексей. Вчера в первый раз.

Студзинский. Очень рад...

Мышлаевский. Здорово, Алеша!

Студзинский. Елка, подумайте! Очень хорошо...

Алексей. Это у нас традиция.

Студзинский и Мышлаевский раздеваются. Входят в гостиную.

Мышлаевский (целуясь). Ну-с, Алеша, с двойным праздничком. С сочельником и с благополучным прибытием товарища Троцкого в Киев. Опять, стало быть, в бест к тебе в квартиру садиться. Можно?

Алексей. Ради Бога...

Николка (тихо Лариосику). У него с собой есть. Обойдется...

Студзинский. Здравствуйте, господа!

Мышлаевский. Водкой пахнет! Ей-богу — водкой! (Грозно.) Кто пил водку раньше времени?

Алексей. Что ты, Христос с тобой!

Мышлаевский. Да слышу я! (Заметил пятно.) Что же в этом богоспасаемом доме делается? А? Вы водкой полы моете? Кто это сделал, признавайтесь! (Лариосику.) Что ты все бьешь? Что ты все бьешь? Это в полном смысле слова золотые руки! К чему ни притронется, хлоп! Осколки. Музейный человек...

Лариосик. Чего ж ты на меня кричишь, Витенька?

Студзинский. Виктор!

Мышлаевский. Ты подумай, что ты разбил! Но если у тебя уж такой зуд в руках, бей тарелки!

Алексей. Ну нет, позвольте!

Лариосик. Мне так не везет. Нет, я вижу, мне невозможно жить между людьми. Мне нужно уйти от них. Я приношу только несчастье.

Мышлаевский. Ну, ну, Ларион...

Алексей. Знаешь что, Виктор, я тебя попрошу все-таки: ты на людей перестань бросаться. И в особенности на Лариона Ларионовича. Нельзя же, в самом деле, злоупотреблять деликатностью.

Мышлаевский. Ларион. Ты обиделся на меня? Брось! Я вспыльчив, но я и отходчив. Я на тебя уже не сажусь. Давай руку!

Алексей. Ну и отлично.

Мышлаевский. Где Елена?

Алексей. Погоди немного. Мы ее потом позовем. Дело вот в чем, господа...

Николка. Товарищи! Господа все с гетманом уехали...

Алексей. Слушайте, товарищ капитан, красные город занимают?

Студзинский. Точно так.

Алексей. Далеко они?1

Студзинский. На плечах у этих идут. Сейчас последние колонны петлюровцев проходили. Значит, эти будут с минуты на минуту. Обсудить надо положение.

Алексей. Придется.

Николка. Митинг! Митинг!

Мышлаевский. Правильно! Садитесь, дорогие товарищи! Где Шервинский? Зовите Шервинского!

Алексей. Не надо, Виктор! Не мешай им. За него не беспокойся. Он устроился в оперу, и никто его трогать не будет.

Николка. Правильно! Предлагаю выбрать председателем Алешу!

Алексей. Я не хочу. Господа, я калека...

Лариосик. Вас, вас, Алексей Васильевич!

Мышлаевский. Садись, Алеша!

Николка раскрывает ломберный стол.

Мышлаевский. Зажигай сразу и свечи. Все равно сейчас винтить сядем.

Николка зажигает.

Студзинский. Итак, председательствует на митинге, как старший, доктор Турбин.

Алексей. Секретаря предлагаю выбрать.

Мышлаевский. Лариосика! Он человек грамотный. Стихи пишет!

Лариосик. Я, господа, очень вам благодарен. Я ведь человек не военный.

Мышлаевский. Как бутылки бить, ты военный? А я военный? Почему я военный? Садись, Ларион.

Алексей. Итак, в повестке дня у нас два вопроса: один — приход товарища Троцкого в город, а второй — текущие дела. Возражений нет?

Студзинский. Нету.

Алексей. Слово для информации предоставляется бывшему капитану, Александру Брониславовичу Студзинскому.

Николка. Чисто как у большевиков! Честное слово! (Берет гитару.) Троцкий, если бы увидел, прямо бы обнял нас. Порядок образцовый. И физиономии у всех сознательные...

Алексей. С места не говорить!

Студзинский. Информация моя будет краткой. Войска большевиков, по слухам, предводительствуемые самим Троцким, вытеснили Петлюру из Киева. Таким образом, сегодня Украина становится советской, а что нам делать, — неизвестно.

Николка в продолжение митинга тихо бренчит на гитаре разные мотивы.

Алексей. Вы кончили?

Студзинский. Больше говорить нечего.

Пауза.

Николка. Товарищ председатель, я прошу слова: предлагаю всем бежать за границу. Вот!

Алексей. Кончил?

Николка. Кончил.

Алексей. Кто желает еще?

Студзинский. Положение наше трудное. Что мы, в самом деле, делать-то будем? Как мы будем жить? Ведь они самого слова «белогвардейцы» не выносят! Жизнь начнется удивительная, непонятная и для нас совершенно неприемлемая. Может быть, действительно, пока не поздно, подняться и уйти всем за петлюровцами?

Мышлаевский. Куда?

Студзинский. Заграницу.

Мышлаевский. А дальше, за границей, куда?

Алексей (стучит). Вы кончили?

Студзинский. Кончил.

Николка. Туманно... туманно... большие испытания... ох, большие испытания... Будем мы еще биться с красными...

Мышлаевский. Позвольте мне...

Алексей. Пожалуйста, товарищ!

Мышлаевский. Только я рюмку водки выпью. (Идет к столу, пьет.)

Студзинский. Тогда уж и мне позвольте.

Мышлаевский. Испытания?.. Испытания? Да что я, в самом деле, у Бога теленка съел, что ли? В 1914 году, когда добрые люди глазом моргнуть еще не успели, мне уже прострелили левую ногу! Раз. В 1915-м — контузили, и полгода я ходил с мордой, свороченной на сторону. В 1916 году разворотили правую ногу, и я до сих пор в сырую погоду не могу от боли мыслей собрать. Только водка и спасает. (Выпивает рюмку.) Но это было за отечество. Ладно. Отечество, так отечество. В 1917-м наши батарейные богоносцы ухлопали командира за жестокость. А мне говорят: уезжайте вы, ваше высокородие, к чертовой матери, а то, хотя вы человек хороший, — вас за компанию убьют. Ладно. К чертовой, так к чертовой. Приезжаю домой, к гетману. Здрасьте! Немедленно заявляют: Мышлаевский, спасай отечество! Во-первых, — петлюровцы, а за ними большевики. Мышлаевский, как болван, полетел. Ногу отморозил, крутился, вертелся. Людей на его глазах побили! И не угодно ли? Большевики, и опять жди испытаний и бейся. Ну нет! Видали? (Показывает зрительному залу кукиш.) Фига!

Алексей. Собрание просит оратора фиг не показывать. Изъясняйтесь словами!

Мышлаевский. Я сейчас изъяснюсь, будьте благонадежны! Что я, идиот? В самом деле? Нет, я Господу Богу моему, штабс-капитан, заявляю, что больше я с этими сукиными детьми, генералами, дела не имею... Я кончил!

Николка. Капитан Мышлаевский большевиком стал! Ура!

Мышлаевский. Да! Ежели угодно, я за большевиков, но только против коммунистов.

Шум.

Николка. Так ведь они же...

Студзинский. Слушай, Виктор...

Лариосик. Вот так происшествие...

Алексей. Тише!

Студзинский. Слушай, капитан. Ты упомянул слово «отечество»? Какое же отечество, когда Троцкий идет? Россия кончена. Пойми: Троцкий! Доктор был прав. Вот он, Троцкий!

Мышлаевский. Троцкий! Великолепная личность! Очень рад. Я бы с ним познакомился и корпусным командиром назначил бы...

Студзинский., Николка. Почему?

Мышлаевский. А вот почему! Потому! Потому что у Петлюры, вы говорили, сколько? Двести тысяч. Вот эти двести тысяч салом пятки подмазали и дуют при одном слове «Троцкий». Троцкий! И никого нету. Видал? Чисто! Потому что Троцкий глазом мигнул, а за ним богоносцы тучей. А я этим богоносцам что могу противопоставить? Рейтузы с кантом? А они этого канта видеть не могут. Сейчас за вилы берутся. Не угодно ли? Спереди красногвардейцы, как стена, в задницу спекулянты и всякая рвань с гетманом, а я посередине? Да, слуга покорный! Мне надоело изображать навоз в проруби! Кончен бал!

Николка. Он Россию прикончил!

Студзинский. Да они нас все равно расстреляют!

Шум.

Мышлаевский. И отлично сделают! Заберут в Чеку, по матери обложат и выведут в расход! И им спокойнее, и нам...

Николка. Я с ними буду биться!

Мышлаевский. Пожалуйста, надевай шинель, валяй! Дуй! Шпарь к Троцкому — кричи ему: не пущу! Тебя с лестницы спустили уже раз?

Николка. Я сам прыгнул! Господин капитан!

Мышлаевский. Башку разбил? А теперь ее тебе и вовсе оторвут. И правильно: не лезь! Теперь пошли дела богоносные.

Лариосик. Я против ужасов гражданской войны. Зачем проливать кровь?

Мышлаевский. Правильно! Ты на войне был?

Лариосик. У меня, Витенька, белый билет. Слабые легкие, и, кроме того, я единственный сын при моей маме.

Мышлаевский. Правильно, товарищ белобилетник. Присоединяюсь, товарищи.

Шум.

Алеша, скажи ты им.

Алексей. Вот что... Мышлаевский прав. Тут капитан упомянул слово «Россия» и говорит — больше ее нет Видите ли... Это что такое?

Николка. Ломберный стол.

Алексей. Совершенно верно, и он всегда ломберный стол, что бы ты с ним ни делал. Можешь перевернуть его кверху ножками, опрокинуть, оклеить деньгами, как дурак Василиса, и всегда он будет ломберный стол. И больше того, настанет время, и придет он в нормальное положение, ибо кверху ножками ему стоять несвойственно...

Мышлаевский. Правильно! (Выпивает рюмку водки.) Какого пса, в самом деле, я на позициях буду гнить, а он деньги копить под столом...

Николка. Василиса симпатичный стал после того, как у него деньги поперли.

Студзинский. Тише!

Алексей. Вернется на прежнее место. Вернется! Россию поставьте кверху ножками, настанет час, и она станет на место. Все может быть: пусть они хлынут, потопят, но пусть наново устроят, но ничего не устроят, кроме России. Она — всегда она. Видите ли, они нас раздавили. Нас списывают со счетов. Ну что ж? Мы, братцы, в меньшинстве, поэтому не будем мешать. Попробовали, вот меня и искалечили. Я теперь смотрю и думаю, зачем? Ради чего, в самом деле?

Мышлаевский. Да, ради чего?

Николка (напевает.)

Была у нас Россия,
Великая держава...

Алексей. И будет... Значит, надо сидеть в ней и терпеливо ждать.

Студзинский. Доктор, будет ли когда-нибудь она?

Алексей. Будьте покойны, капитан. Не будет прежней, новая будет. А за границу? Что ж там делать? Что вы там будете делать?

Мышлаевский. Куда ни приедешь, в харю наплюют: от Сингапура до Парижа. Нужны мы там, за границей, как пушке третье колесо!

Алексей. Я не поеду. Я не поеду! Буду здесь, в России, и будь с ней, что будет!

Мышлаевский. Да здравствует Россия!

Николка. Ну, на это я согласен: да здравствует Россия!

Мышлаевский. Закрывай, Алеша, собрание, а то Троцкий дожидается: входить ему или не входить, не задерживай товарища!

Выходят Елена и Шервинский. У Шервинского открытая бутылка в руках.

Николка. Встать смирно!

Алексей. Тише! Собрание объявляю закрытым. Имею заявление. Вот что: сестра моя Елена Васильевна Тальберг разводится с мужем своим, бывшим полковником генерального штаба Тальбергом, и выходит... (Указывает рукой.)

Лариосик. А!

Мышлаевский. Брось, Ларион, куда нам с суконным рылом в калашный ряд. (Шервинскому.) Честь имею вас поздравить. Ну, и ловок же ты, штабной момент!

Студзинский. Поздравляю вас, глубокоуважаемая Елена Васильевна.

Мышлаевский. Ларион, поздравь, неудобно!

Лариосик. Поздравляю вас и желаю вам счастья!

Мышлаевский. Лена ясная! Но ты молодец. Молодец! Ведь какая женщина, по-английски говорит, на фортепианах играет, в то же время самоварчик может поставить. Я сам бы на тебе, Лена, с удовольствием женился.

Елена. Я бы за тебя, Витенька, не вышла...

Мышлаевский. Ну и не надо. Я тебя и так люблю, а сам я по преимуществу человек холостой и военный, люблю, чтобы дома было уютно, без женщин и детей, как в казарме.

Николка. Портянки чтобы висели...

Мышлаевский. Попрошу без острот! Ларион, наливай!

Шервинский. Погодите, господа! Не пейте это вино. Я вам шампанского налью. Вы знаете, какое это винцо. О-го, го, го! (Оглянувшись на Елену, увял.) Обыкновенное Абрау-Дюрсо. Три с полтиной бутылка. Среднее винишко!

Мышлаевский. Ленина работа. Лена, рыжая! А ты молодец! Шервинский, женись, ты совершенно здоров!

Шервинский. Что за шутки, я не понимаю...

Елена. Виктор, что же ты не выпьешь шампанского?

Мышлаевский. Спасибо, Леночка, я лучше водки сперва выпью. Ларион, скажи им речь, ты поэт!

Студзинский, Николка. Речь, правильно!

Лариосик. Я, господа, право, не умею, и, кроме того, я очень застенчив...

Мышлаевский. Ларион, говори речь!

Лариосик. Что ж? Если обществу угодно, я скажу. Только прошу извинить, ведь я не готовился. Мы встретились в самое трудное и страшное время, и все мы пережили очень, очень много, и я в том числе. Я, видите ли, перенес жизненную драму, и мой утлый корабль долго трепало по волнам гражданской войны...

Мышлаевский. Очень хорошо про корабль. Очень...

Студзинский. Тише!

Лариосик. Да, корабль... Пока его не прибило в эту гавань с кремовыми шторами, к людям, которые мне так понравились. Впрочем, и у них я застал драму... Елена Васильевна, я сервиз куплю вам, честное слово!

Елена. Ларион, что вы?

Лариосик. Впрочем, не стоит вспоминать о печалях. Время повернулось. Вот сгинул Петлюра... Мы живы и здоровы... Все снова вместе... Я даже больше того, вот, Елена Васильевна, она тоже много перенесла и заслуживает счастья, потому что она замечательная женщина...

Мышлаевский. Правильно, товарищ! (Выпивает рюмку водки.)

Лариосик. И мне хочется ей сказать словами писателя: «Мы отдохнем, мы отдохнем!»

За сценой глухой и грузный пушечный удар, за ним другие.

Мышлаевский. Так. Отдохнули! Пять, шесть, девять...

Елена. Неужели бой опять?

Шервинский. Знаете что? Это салют!

Мышлаевский. Совершенно верно: шестидюймовая батарея салютует.

Николка. Поздравляю вас, в радости дождамшись. Они пришедши, товарищи.

Мышлаевский. Ну что ж? Не будем им мешать, как справедливо сказал уважаемый диктор. Тащите карточки, господа. Кто во что, а мы в винт. Буду у тебя, Алеша, сидеть сорок дней и сорок ночей, пока там все не придет в норму, а за сим поступлю в продовольственную управу. Жених, ты будешь?

Шервинский. Нет, благодарю.

Мышлаевский. Впрочем, конечно, тебе не до винта. У меня пиковая девятка. Ларион, бери!

Лариосик. У меня, конечно, тоже пики.

Мышлаевский. Сердца наши разбиты. Ничего, не унывай. Доктор, прошу. Капитан! Черт, у всех пики. Николка, выходи!

Николка выходит и зажигает елку, потом берет гитару.

Вот здорово! Черт, уютно!

Николка. Как в казарме!

Мышлаевский. Попрошу без острот!

Лариосик. Огни, огни...

Студзинский. Сыграйте, Никол, вашу юнкерскую песню на прощание!

За карточный стол усаживаются Студзинский, Мышлаевский, Лариосик и Алексей.

Мышлаевский. Только не громко, а то влетит вам по шапке за юнкерские песни. (Тасует карты.)

Николка (напевает). Вставай, та-там, тата-там-та.

Мышлаевский. Вставай! Только что уютно сел, и опять вставай. Нет уж, я не встану, дорогие товарищи, как я уже имел честь доложить! Меня теперь хоть клещами отдирай! (Сдает карты.)

Елена. Николка, спой «Съемки».

Николка (поет, выходя с гитарой к рампе).

Прощайте, граждане,
Прощайте, гражданки,
Съемки закончились у нас...
Гей, песнь моя,
Любимая...
Бутылочка, бутылочка казенного вина!

За сценой начинается неясная оркестровая музыка, странно сливается с Николкиной гитарой.

Елена. Идут! Леонид, идут!

Убегает с Шервинским к окну. За ломберным столом подпевают Николке.

Николка.

Уходят и поют
Юнкера гвардейской школы,
Их трубы, литавры,
Тарелки звенят...
Граждане и гражданки
Взором отчаянным вслед
Юнкерам уходящим глядят...

Лариосик. Господа, слышите, идут! Вы знаете, этот вечер — великий пролог к новой исторической пьесе...

Мышлаевский. Но нет, для кого пролог, а для меня эпилог. Товарищи зрители, белой гвардии конец. Беспартийный штабс-капитан Мышлаевский сходит со сцены; у меня пики.

Сцена внезапно гаснет. Остается лишь освещенный Николка у рампы.

Николка.

Бескозырки тонные,
Сапоги фасонные...

Гаснет и исчезает.

Занавес.

Конец

Июнь—сентябрь. 1925 года.
Москва

Примечания

1. Этой фразы нет в рукописи. Вставлена по смыслу. — В.П.