Вернуться к А. Норк. Маргарита

События четвертого дня: выборы, как прожить без любви, разное

Сколько же в осени красок?

Да, все!

«Политика — обратная сторона...»

Чего она обратная сторона?

Обратная просто.

Выборы — это деньги.

Какие?

Замечательные, господа, потому что сами ищут и просятся.

К вам они не просились — пачками, кучками?

Синими и зелеными?

Если нет, вы не жили на свете.

Да, не знаете ощущения жизни, того в ней вдруг поворота, который дает вам не смотревшую раньше в упор девицу, да что её — неизвестную для семьи квартиру, куда таких девиц можно пачкой пихать.

Как прекрасно без стеснения расплачиваться в ресторане, не проверяя счет, — ах, господа, вас надули, но вы и сами не лыком шиты!

Глупости несут про правила игры, если вы можете покупать эти правила.

Что такое еще выборы?

Дебаты.

Их больше, чем в стране — дураков.

* * *

— Ира, кто, все-таки, этот Козулинский?

— Председатель партии «Эх, Россия».

— Да, сам-то он кто?

— Модный мужик. Очень хорошо образованный.

— Ир, а ляпа у нас не будет? Раньше ты была осторожнее.

— В каком смысле?

— Ну, по десять раз к руководству бегала.

— Что тебя беспокоит, скажи на милость?

— Бурков звонил директору час назад.

— Почему я сейчас это слышу?

— Ты еще в массажной была.

— По такому случаю мог бы войти.

— Ты не волнуйся, просто сказал, чтоб было все гладко.

— Я не волнуюсь, когда у меня не гладко?

— И не волнуйся. Ты умница, я пошел в аппаратную.

«Народ хочет знать»...

Что он хочет еще — топят-топят, и никак не потонет.

— Здравствуйте, дорогие телезрители!

Ира начала «с чувством» на этой любимой тумбе — боже, как она ее любит, наверное, больше, чем весь народ.

«А его любить-то за что?» — произнес не в первый раз внутренний голос, и Ира привычно на него цыкнула.

— В нашей передаче участвует не нуждающийся в представлениях Григорий Александрович Явлинин, и лидер новой партии «Эх, Россия» — господин Козулинский. Тема — историческая Россия, и какое у нее будущее.

Появились мужчины в хороших костюмах.

Один — всем знакомый, другой — немолодого возраста, худой и высокий, успел на ходу вежливо поклониться публике.

— Мы, как всегда, начинаем с блиц-опроса. Вы готовы? — ведущая бросила взгляд на бумажку. — Вы верите в Россию?

Явлинин: Верю, иначе бы я сюда не пришел.

Козулинский: Вера связана с представленьем о вечном.

Ведущая: Я не поняла — так, вы верите или нет?

Козулинский: В вечное я, конечно, верю.

Ведущая: Все равно не до конца поняла, но ладно. Вы согласны, что Россия должна как можно скорее интегрироваться в западный мир?

Явлинин: Это даже не следует обсуждать.

Козулинский: А на мой взгляд, очень следует. Я позволю себе нарушить формат блицответа?

Ира хотела сказать, что никак нельзя нарушать, но возникла вдруг неуверенность, скомканность какая-то внутри, и, улыбнувшись, она проговорила — «пожалуйста».

Козулинский: Термин «интеграция», употребляемый вами сейчас и на Западе, совершенно не имеет научного смысла — чушь обывательская от отсутствия хорошего образования.

Ведущая: Поясните.

Козулинский: «Интеграция», «интегрирование» — как вам угодно, основывается на мере вещей. Если говорить о социальной композиции, прежде всего вы должны измерять человека.

Ведущая: Что это значит?

Козулинский: Мерой человека всегда было нечто высшее. Высшее, но достижимое.

Ведущая: Бог, вы хотите сказать?

Козулинский: Можете понимать по-разному. Зачем вам бог, когда есть героические человеческие деяния?

Ведущей это понравилось.

— То есть вот, Александр Матросов...

Козулинский: Последний вздох этого мальчика... впрочем, обсудим немножко шире, — он повернулся к своему еще даже не оппоненту: — программу семьсот дней составляли, поработали честно, но где у вас проект человека?

Явлинин: Вы имеете в виду идеологию, от которой мы все устали?

Козулинский: Идеология — это комплекс идей, а усталость — всего лишь плохая способность к работе.

Сны

Сумрачно — ни день, ни вечер...

Место чужое, ему незнакомое.

Но вроде как городское место — только узко между домами и дома невысокие, архитектура очень несовременная.

Различать трудно, что тут вокруг... и у людей неясные лица.

Разговор на языке ему непонятном.

Люди странные — в одежде почти неприличной: накидки тряпичные, простенькие и невзрачные, ноги голые ниже колен. Сандалии, что ли, у них вместо обуви?

Э, да у него у самого сандалии на голых ногах — он на отдыхе?.. Но грубое всё, некомфортное, и местечко подозрительно-непонятное.

Что тут за сборище?

Люди с неясными лицами говорят и показывают на деревянный с поперечником брус — тяжелый большой.

Ему говорят?.. Чтобы нес?

С ума спятили, с какой это стати?!

Не понесет он!

Подступают и требуют.

Грубо требуют уже, угрожающе, а своих поблизости — никого.

Голос холодный: «Оставьте его!»

И исчезло.

Темень...

Мысль пугающая, что оставили его все.

* * *

Ведущая: Господа, мы все-таки в блиц-режиме.

Козулинский: Очень коротко: «мера-интеграл-производная». Нужно читать учебники — это методологическая последовательность. Вы не можете говорить о социальном объединении, пока не определили человека — правильнее, его верхнюю планку.

Явлинин: Ну-у, в каком-то смысле я с вами согласен...

Ведущая: Что такое производная? Только я попрошу без математики.

Козулинский: Частности, если простым языком, — «свободы», так называемые, и прочие шалости. Полагаете, их можно сложить в нечто цельное?

* * *

— Фантастика, профессор, я чувствую себя участником гениального! Она уже другая — спит и меняется!

— Садитесь, доктор. Зиночка, дай нам поесть!

В комнату впорхнула фигурка.

— Какая милая, доктор, вот ей богу, был бы я лет на двадцать моложе...

— Денис Денисович!.. Что приготовить?

— Зиночка, легенького пока.

— Цветной отварной капусты и немного телятины?

— Очень подходит. Доктор, не сочтите за труд, там — в баре, вермут.

* * *

Магия, не магия, а поехать все-таки надо.

Ему сказали — можно и вечером.

Это существенно — после работы, и не на служебном, а на своем автомобиле — так меньше заметят.

Джип, нарочно, старенький, не модный.

Отвык он от этого дорожного хамства, и когда пропустил людей, сунувшихся пройти, сзади ему забибикали.

Замоскворечье, давно он тут не был.

А любил эти места.

Когда был студентом, несло его время сюда вот, ходил по улицам-переулкам.

Время... тогда было время, а сейчас, кажется, это не время, а беда какая-то, непонятно куда уносящая.

Переулок, куда свернул, испакостили уже новостроем — не насосутся, гады.

Офисная табличка — та, что в рекламе.

И парковка без всяких проблем.

Министр все-таки посидел чуть, выбирая момент, когда публики нет проходящей, вылез и прошел под козырек подъезда.

Панель с кнопками.

Непонятно, какую нажать.

Но сама собой засветилось верхняя планка: «Входи, мужик».

* * *

Козулинский: Вы кого хотите интегрировать — мусульман, у которых есть уже религиозный интеграл, этнические группы со своим интегралом выживания?

Явлинин: Н-ет, я хочу интегрировать на базе общечеловеческого.

Козулинский: Оно существует?

* * *

Передняя.

Мужчина на полированной лавке.

Странно — свитер, штаны — все обычное, а на голове с коротким козырьком синяя с красным обводом фуражка.

И семечки лускает, плевками себе под ноги.

— Я по записи.

Мужчина поднял глаза — темный один, другой — нехорошо серебрящийся — и, не вставая, кивнул ему «дальше».

Дальше — он сделал три шага вперед — дверь комфортного вида с фирменной, под золото, ручкой, с табличкой, тоже под золото: «Б.Г. Мотов», ниже — всякие научные звания и магические профессуры.

Министр, нажав ручку, сделал шаг внутрь...

Обстановка, на первый взгляд, обрадовала — никакой «хиромантии»: человек толстоватый в белом халате и шапочке, старомодные очки — солидный, немолодой — усики и бородка уже с сединою. На столе черный бинт со жгутом, на предмет — смерить давление, по полкам банки — в одной выставившаяся брюхом лягушка.

Он взял пару зеленых «штук», а теперь подумалось — за что тут много платить?

А вот дальше пошел туман — запомнившийся от другого какого-то к голове измерения.

Детство... да, было — ранние половые связи и от этого разочарованье, комсомол, партком ради квартиры, сгибаться приходилось перед разным начальством, противное всё — пережил вдруг в минуту, и почувствовал гадкость.

— С памятью у нас непорядки?

— Непорядки. Можно сказать, из-за нее к вам прибыл.

— С памятью, — врач посмотрел на открытую брюхом лягушку, — с памятью могу сделать всё или ничего.

— Извините, как понимать?

— Память, любезный, позволяет не только помнить, но и не помнить.

— Типа, помнить, конечно, хочу.

Человек в белом халате опять посмотрел на лягушку, распластавшуюся лапами вверх.

— Затруднениев не боитесь?

Здесь туман стал другим, и до самого приезда домой, сна глубокого...

* * *

— Любопытно, Денис Денисович.

— А что они мелят?

Некто Козулинский утверждает, что кроме чисто биологического, ничего общечеловеческого вообще не существует.

— Почему вас удивляет, голубчик? И наливайте вермут.

— Ну, общечеловеческие ценности, о которых говорит Явлинин.

— Н-да?.. Я ведь всегда смотрел по спутниковым каналам Россию. Помнится, поймали убийцу-людоеда, спрашивают его — что будет делать, когда срок отсидит, отвечает — первым делом к маме. И та, не сомневайтесь, расплачется у него на груди. Базовая ценность, не правда ли? Что вы поперхнулись, доктор, вермут очень хороший. Э, Зиночка, зайди на минутку!

Девушка впорхнула на два шажка от порога.

— Скажи, милая, ты хорошо понимаешь, что такое базовые человеческие ценности?

Плечики чуть двинулись вверх.

— Ну, правила основные... А если честно — не очень.

— А высшие ценности понимаешь?

— Конечно, это то, что выше меня, к чему я должна стремиться.

— Ну, например?

— Сострадательность, а если счастье — чтобы не мне одной. Еще стараться быть умнее. Так хочется много знать, все хочется знать о хорошем!

— Спасибо, Зинуля. Всё сказано, доктор. Ваши общечеловеческие ценности никогда не выйдут за рамки правил. А правила люди быстро начинают нарушать, когда нет никого рядом с кнутом.

— Но человечество усваивает постепенно представления о плохом и хорошем. Вы отрицаете это нравственное движение?

— Полностью отрицаю, голубчик. Наш великий философ Владимир Соловьев, живший в довольно спокойной второй половине девятнадцатого века, упорно настаивал — человечество нравственно движется «по восходящей»: люди якобы понимают, что сегодня уже нельзя делать то, что можно было какое-то время назад. Не дожил он до двух мировых войн, до нашей гражданской, потом — лагерей... а Югославия — хорошо, пусть воюют, но почему при этом надо массово насиловать женщин? А другим — бомбы кидать на простых граждан? Ну-с, Китай, с его древнейшей культурой и «культурной революцией» вдруг, Камбоджа?

— Коммунистические диктатуры, Денис Денисович.

— А где вот эта нравственная сопротивляемость человека гадостям? Где она в массах? Почему встречается только у единиц?

На телеэкране дебаты перешли в жаркую стадию.

Козулинский: Без верхней, причем ощутимой, явленной, верхней человеческой точки вы не создадите ничего, кроме экономического человека. А это существо, съедая, тут же растет и еще больше требует есть.

Явлинин. Но позвольте, вы забываете о главной общественной группе — об интеллигенции.

Козулинский. Вот именно сейчас вспомнил.

Ведущая: Видите, вспомнили.

Козулинский: Во-первых, вспомнил нашего знаменитого историка Василия Осиповича Ключевского...

Ведущая: Настоящий интеллигент!

Козулинский: ...который говорил, что большинству русских интеллигентов свойственны приспособленчество и неспособность к самостоятельному умственному продукту. Во-вторых, вспомнил Хрущева — его определение интеллигенции. Позже Никите Сергеевичу объяснили, как правильно пишется и произносится одно известное слово, но поначалу, обращаясь к интеллигенции, он говорил: «пи-да-разы». Обратите внимание, какое замечательное жанрообразующее звучание — пи-да-разы!

Ведущая схватилась на груди за лифчик, зал онемел... а потом громко, и совсем громко началось гоготание...

Смеялись в одиночку и семьями, смеялись приглашенные эксперты, клацая зубами с неподвижным лицом смеялся Явлинин, заливалась ведущая.

«Что я делаю? — бегал заяц у нее в голове — Почему я так делаю?»

Смех продолжался, нарушая разумные пределы времени.

— Психоз какой-то, вы не находите, доктор?

— Очень напоминает.

— А, выключайте. Пошли в столовую, перекусим. Через сорок минут наше новое существо проснется.

* * *

Жрущий порося кругловатый мужик торчал уже по всей Москве, и ни одна экспозиция не повторялась: то он душевно откусывал от очередного куска, то совал его маленький остаток вместе с огурцом в рот, то надрезывал, и бесконечный порась не изменял свою волшебную аппетитность.

* * *

Госпожа Аугелла прибыла точно в срок.

— Пойдемте, сударыня. Наденьте халат. Доктор, вы готовы?

— Готов.

Свет в комнате только от камеры, в которой лежит молодая голая женщина.

Рост средний, хорошие пропорции, на голове короткие совсем, черные блестящие волосы, нос слегка удлиненный, брови черные — длинные, не густые.

— Она уже просыпается. Доктор, откиньте колпак.

Веки женщины чуть поднялись и опять опустились.

Рот приоткрылся и остался таким.

Профессор чуть наклонился:

— Вы меня слышите?

— Да.

— Скажите что-нибудь.

Рот приоткрылся шире:

— Трепала я этот педи.

— Э... — профессор удивленно взглянул на помощника и на гостью.

— Она имеет в виду собачий корм «Педи грепау» — терпеть его не могла. — Превосходная Маргарита, профессор!

— Маргарита? — он только сейчас подумал, что и не знал имя собаки.

— Рута, Рота, Рита — по корням одно имя. А все должно происходить от родного. Ротвейлер — Рита Вейлер. Открой глазки, милая, и скажи, как тебя зовут.

Веки двинулись и открылись.

— Ресницы изумительные, — тихо произнес Борменталь.

Темные небольшие внимательные глаза.

— Меня зовут Маргарита.

— Умница. Теперь будь самостоятельной, вылезай из этого корыта, а Зина поможет тебе одеться. Пойдемте, господа, кинем чего-нибудь по такому случаю. — Она проговорила в уже открытую дверь: — Зина, в прихожей большая сумка с одеждой.

Среди машин у длинного тротуара Третьяковской галереи стояла одна ничем не примечательная, так себе — фургончик для хозяйственных нужд.

Из фургончика шла трансляция непосредственно на Лубянку. И не просто, а в кабинет самого Катушева.

Катушев был умным человеком, и разумеется, как все люди такого рода, это свойство никогда не выпячивал. К тому же, имея немалый управленческий опыт, он знал, что большая часть проблем рождается из «суеты-сует» и сама собой исчезает в этой стихии — ломать копья, следовательно, где попало не нужно.

Утром он уже прослушал выступление лидера партии «Эх, Россия» Козулинского в программе «Еще сочка», потом шустрые журналисты показали очередной репортаж с родины «лидера» — далекого сибирского городка Забуйска, получившего, оказывается, свое название оттого, что, купаясь в местной реке, Ермак Тимофеевич заплыл за буек.

А теперь Катушев слушал прямую трансляцию из квартиры профессора Рождественского и делал про себя выводы.

Нет, не те, совсем не те, которые стал бы делать обыкновенный, так сказать, человек.

* * *

Ришельевич с Полуниным встретились еще вчера вечером — тот сам позвонил, и с первых слов стало ясно — история одна к одному.

Решили, что деньги надо платить.

И надо... ах, господа, если вы думаете, что есть хоть один олигарх не связанный с авторитетами уголовного мира, если вы так думаете, господа, вы очень наивны.

Деньги сейчас заплатить, а потом вернуть их с прибавкой и со шкурами этих мерзавцев.

* * *

И откуда они взялись по Москве — добры молодцы и красны девицы — складно одетые, с надписями на груди «Эх, Россия!», улыбками радуют, здоровьем пышут: «Ну зачем ты пьешь пиво — выпей кваску». И хороший квасок, пробирающий. «Бараночку скушай!» Вкусная. «Не суй в рот вонючую сигарету, вот конфеточку съешь». Люди берут. «Не соситесь вы там у дерева, вам обоим противно, не вершите над плотью насилье».

Что Москва, по всей стране покатилось.

Катушев, разумеется, знал.

Удивительно, что Бурков еще не звонит.

* * *

— Посмотрите, какая прелесть!

Зина почти тащила за руку стройную брюнетку в светло-коричневом платье, с коротенькими разбросанными по голове волосами.

— Браво, Марго, Мессир будет очень доволен!

— Кто, простите?

— Возможно, вы познакомитесь, профессор. Хочешь, милая, с нами хлопнуть?

— Нет.

— Ты голодна?

— Нет.

— А чего ты хочешь?

— В Третьяковскую галерею.

— Денис Денисович, мы вместе пойдем.

— Пойдите, Зина. Вы, доктор Борменталь, тоже желаете присоединиться?

— Хотелось бы. Стыдно сказать, сколько там не был.

— Вот и чудно, — гостья встала из-за стола, — а я полечу по делам.

Она сделала два шага к окну, потом, словно опомнившись, повернулась к прихожей.

* * *

Вот, Бурков почти что в психозе.

— Это смирновские бабки у них, вы, что, не понимаете?!

— Очень возможно, мы этот вопрос изучаем.

— Наезжать надо, а не изучать!

— Хотите, чтобы я послал спецназ на их штаб-квартиру?

— Вот именно! А с собакой что? С этим экспериментом?

— Удался.

— То есть очеловечилась?

— Вполне.

— И где она сейчас?

— В Третьяковской галерее.

— За ней наблюдают?

— Конечно.

— Когда отправите группу на их штаб-квартиру?

— Поздним вечером, это удобней.

В разговоре не прозвучало то, что оба знали, и что в Кремле очень бесило — добры молодцы и красны-девицы кроме полезных здоровью советов спрашивали и приговаривали: «А где денежки-то ваши, братцы? За границей они — тю-тю. Эк, заводики бы на них построить, профессиональное обучение молодежи при них...»

* * *

Капитан Вепрь ничего не боялся.

Кроме начальства.

И на предмет по его приказу оторвать кому-нибудь голову, не сомневался в себе ничуть.

Да и команда как на подбор — только морду подставь.

Упаковались в автобус и поехали по замоскворецкому адресу — шофер сам найдет.

А там — всех на пол, все бумаги — в мешки, и туда же жесткие диски с компьютеров и прочую мелочь.

Хорошо!

Выехали на Пятницкую.

Потом в переулок.

Еще в один.

Встали, капитан скомандовал: «На выход!»

Светящиеся окна офиса, козырек округлый над подъездом, по козырьку широкой неоновой полосой: «Эх, Россия!».

Капитан вышел, размял ноги, дожидаясь пока вывалятся остальные, и заметил сейчас только на крыльце под козырьком девицу-уборщицу.

Странная, однако, девица — водит шваброй какой-то, а сама в легкой шелковой юбочке, коротенькой очень, кофточка совсем открытая и... он присмотрелся — грудь без лифчика.

Темные пушистые волосы, вся какая-то... взял бы да съел.

Команда — он уже знал по секундам — стоит готовая сзади.

Девушка перестала мести, и головка посмотрела на них.

— Ой, здрахуйте, мальчики! Это я по-украински. Меня Галю зовут.

Сзади послышались неположенные смешки.

Ветер непонятно откуда — капитан не почувствовал его на себе — ветер вздернул тонкую юбочку, поднял ее вверх, ножки, трусики... которые и не трусики почти вовсе... ветер, прикоснувшийся к этой прелести, дунул на капитана, и прямо в голову, голова на секунду потерялась в этом чудесном тепле... а еще через пару секунд капитан почувствовал, что с ним происходит нечто, как в подростковом сне лет двадцать назад, и оно... уже произошло.

Ветер пропал, девица стыдливо оправляла юбочку.

— Звиняйте, мальчики, ой, конфузно.

«Главное, чтобы никто не заметил — мелькало в голове капитана — мокро-липко, но не расставлять слишком ноги».

— А давайте я вам сведаю про Украйну — ридну мати мою.

Капитан был сейчас не против паузы.

— Яки у нас гарны дивчины, яки умелицы. Поглядайте!

Девица поставила швабру, и та установилась, как шест.

Обвилась вокруг, обласкала, а дальше пошло такое...

Капитан начал бороться с собой.

Стискивать рот...

А потом кусать губы — теперь в голове был не теплый ветер, а мучительно жгучий, рвущийся...

Рвущийся вниз!..

Он в бессилии от случившегося поражения издал какие-то звуки, предательски выдавшие его...

Нет, там сзади звуков раздавалось гораздо больше.

Переводя дыхание, капитан осторожно повернул голову — строй... его просто не было — кто-то тяжело дышал и сплевывал, некоторые неуклюже вытаскивали из пачек сигареты...

Девица откинула швабру-шест, и та словно улетела куда-то.

— Но с вами, мальчики, я не пойду. Как говорил Великий Кобзарь: не ходи Галю з-з москалем!

— И не ходи, — на пороге, пропустив ее в открывшуюся дверь, появился мужчина в форме охранника. — Винтите отсюда.

Один глаз темный, другой — серебристый.

«Стреляет — уверенно подумал капитан — автономно с обеих рук».

Несмотря на самочувствие, долг напоминал о себе.

— Мы должны изъять документы.

— Нет у нас документов, только проездные билеты.

— И компьютеры.

— И компьютеров нет, на счетах считаем. — Непонятно откуда из-за спины у него взялись большие старые счеты. — Хочешь, извлеку корень двенадцатой степени. Из единицы.

Дверь приоткрылась и высунулась пушистая головка.

— Мальчики, вы еще здесь?

Сзади пошло движение — команда, толкаясь, поспешно лезла в автобус.

— З песнями, мальчики, з песнями!

Капитан последним достиг автобуса и бухнулся на свое переднее сиденье.

«Как докладывать-то?.. Про корень двенадцатой степени лучше вообще не говорить, не поверят».

Автобус тронулся, и растерянный капитан услышал сначала не очень стройное, по потом крепкое и уверенное: «На тот большак, на перекресток, уже не нужно больше выходить, жить без любви быть может просто, но как на свете без любви прожить»...

Спетое почувствовало себя и обрело лиричность: «Жить без любви-и, а-а-а, — поддержал тенорок, — быть может про-осто, но как на све-ете без любви прожить!»

* * *

Они вернулись к позднему ужину, когда профессор начал уже слегка волноваться.

— Ну-с, Зинуля, накидай нам что-нибудь на стол, и расскажите о своих впечатлениях. Как ты себя чувствуешь, Рита?

— Хорошо. Только есть я не буду, выпью стакан воды и лягу спать.

— Э, ну запасов питательных препаратов у тебя в крови еще, пожалуй, достаточно. А сон, да, полезен.

— Что там было, доктор, рассказывайте.

— Удивительное существо, Денис Денисович. Одновременно и высокая чуткость, и странная избирательность.

— А в чем странность?

— У картины Маковского «Ребенок, испугавшийся грозы» простояла двадцать минут — в один момент слезы закапали, а мимо Васнецовских богатырей и Аленушки прошла со словами: «В это надо конфеты для детей заворачивать». Про Врубелевского демона сказала, что он сильнее бестолкового образа у Лермонтова. Откуда она знает про Лермонтова?

— Голубчик, я не скрывал, а просто не успел рассказать. Что я мог вложить в гены из текстовых материалов? Прежде всего то, что знаю и люблю сам. Там весь Тургенев, почти. Чехов, Гоголь — разумеется. Да, Пушкин, Лермонтов, Баратынский. Но вложить музыкальные и визуальные материалы было трудно технически и невозможно по времени. Антологии кое-какие вложил. Вы, например, знаете, как писала Ростопчина или Каролина Павлова? А она знает. Знает, конечно, Алексея Константиновича Толстого. Я вот считаю, что формой поэтической он владел не хуже, чем Пушкин. Судите меня за это. А лучше, голубчик, достаньте ром, не допитый нашею гостью.