Вернуться к Ю.Ю. Воробьевский. Бумагия. М. Булгаков и другие неизвестные

Горький выстрелил в Пешкова

В чем заключалась трагедия? В логике духовного развития Горького, в образе которого определенно угадывались признаки если не сверхчеловека, то «сверхписателя», Пешкову отводилась роль «бывшего человека», брошенного кокона, из которого выпорхнула бабочка. Точнее — буревестник. [3—2, с. 160].

«Новый человек» даже убить хотел «бывшего». Этот случай Горький опишет потом в автобиографическом рассказе «Случай из жизни Макара». Напомнить, что это за вертеровский случай? «Герою рассказа (то есть, по сути, самому Максиму Горькому) 19 лет, он здоров, жизнь кажется ему интересной, он ищет новых впечатлений, общается с людьми, читает много книг. Ни о каких драматических ситуациях в его жизни речь не идет. Но вот... постепенно у него появляется чувство усталости, скуки, острое недовольство собой и людьми. Макар покупает револьвер, изучает анатомический атлас, чтобы не промахнуться, стреляя в сердце, тщательно моется в бане, оставляет предсмертную записку»1.

В своей настоящей жизни Пешков тоже оставил записку. С прелюбопытнейшим содержанием: «В смерти моей прошу обвинить немецкого поэта Гейне, выдумавшего зубную боль и сердце. Прилагаю при сем мой документ, специально для сего случая выправленный. Останки мои прошу взрезать и рассмотреть, какой черт сидел во мне за последнее время»... То ли сам Пешков такое выдумал, то ли Горький, издеваясь, написать заставил?

Просьба Алексея «взрезать» его труп кажется эксцентричной только на первый взгляд. Ирина Паперно в книге «Самоубийство как культурный институт», проанализировав много записок самоубийц XIX века, обнаружила, что такие просьбы были удивительно частым явлением, то есть несчастные зачем-то непременно желали быть «взрезанными» [3—2, с. 94—96]. Начавший «просвещаться» человек традиционного общества еще помнил, что в душу грешника может вселиться бес, но уже настолько доверял науке, что считал ее способной разрешить ситуацию хирургическим путем.

Горькому убить Пешкова не удалось. Свинец, пробив легкое, застрял в спине.

Пулю вырезал ассистент хирурга, профессора Н.И. Студентского — И.П. Плюшкин, и операция прошла удачно. Однако на третий день в больницу на обход приехал сам Н.И. Студенте кий, известный своей грубостью. Он чем-то обидел прооперированного. «Горький», не оставлявший своих замыслов, тут же воспользовался ситуацией. Шепнул что-то Пешкову и тот, схватив большую склянку хлоральгидрата, выпил его... Алексею промыли желудок.

Потом несостоявшегося самоубийцу, пригласили (так полагалось в православном государстве) на духовное собеседование. Позднее писатель вспоминал: «Допрашивал иеромонах, «белый» священник, а третий — Гусев, профессор Казанской духовной академии. Он молчал, иеромонах сердился, поп уговаривал. Я заявил, чтоб оставили меня в покое, а иначе я повешусь на воротах монастырской ограды». [3—2, с. 106].

Немедленно отправить своего подопечного в ад — это намерение вселившийся в него бес выполнял упорно. В 1892 году Алексей Максимович писал... «Пуля в лоб или сумасшествие окончательно. Но, конечно, я выбираю первое». [3—2, с. 62].

В творчестве Горького, особенно раннем, — очевидный избыток самоубийц. Начнем с самоубийства Сокола, приветствуемого автором, в отличие от «мудрости» Ужа. А разве не убивает себя Данко, пусть и ради людей? Кончает с собой красавец и силач Коновалов. Илья Лунев в романе «Трое» разбивает себе голову о стену. Вешается на пустыре возле ночлежки Актер...

Своей «суицидальной» литературой Горький тоже как будто бы «откупился» от демона самоубийства. Забросил в сознание миллионов читателей выгодную инфернальному миру идею, и за это самого его — до времени — бесовский мир как бы оставил в покое2.

Отношение к самоубийцам зрелого Горького — резко отрицательное... На трагедию Маяковского он отозвался почти презрительно: «Нашел время»... Кстати, и герой рассказа «Случай из жизни Макара» постепенно выздоравливает и возвращается к реальной жизни, навсегда отбросив мысли о смерти.

И это — на фоне разраставшегося «вертеризма». На фоне того, что самоубийство стало даже темой газетных шуток. (Рисовали, например, повесившегося на осине человека и делали подпись: «Подосиновик»... Очень смешно!). Горький отмечал: «Эпидемия самоубийств среди молодежи — в тесной связи с теми настроениями, которые преобладают в литературе, и часть вины за истребление молодой жизни современная литература должна взять на себя. Несомненно, что некоторые явления в литературе должны были повысить число самоубийств»... Горький вел кампанию против постановки в московских театрах инсценировок романов Достоевского «Идиот», «Бесы» и «Братья Карамазовы», изображавших самоубийство на сцене: «Кто знает? — не влияла ли инсценировка Карамазовых на рост самоубийств в Москве».

Да, повзрослевший Алексей Максимович как будто одумался и с осуждением писал о том, к чему причастен был сам. Как будто... На самом же деле окрепший Горький (например, в драматургии 30-х годов) действовал в прежнем же направлении, только куда тоньше.

Вот священник в одной из его пьес говорит о причинах самоубийств именно то, что и должен сказать иерей: «Высокоумие, теистическая мечтательность — причина таких и подобных фактов». Все так. Однако здесь есть одно «но»... «Но в пьесах, — пишет профессор Дунаев, — раз за разом к подобным высказываниям нарастает всё более ироничное, неприязненное отношение. Истина опрокидывается, выворачивается наизнанку, происходит её компрометация и отвержение. Не успевает о. Павлин и рот открыть, а уже известно: сейчас скажет очередную вредную глупость.

Сознавал то Горький или нет, но совершал он тем несомненное служение бесу»... [16, с. 460].

Спустя два года после попытки самоубийства Алексея Максимовича почему-то поразила философская система Эмпедокла, рассказанная одним студентом. Начинающий писатель живо представил себе, как вначале во Вселенной царил хаос, а потом из бесчисленных отдельных частей постепенно сложились растения, животные и люди. Представил настолько живо, что почувствовал приближение безумия. «У него появился поток зрительных и слуховых галлюцинаций и явления дереализации, страхи и бессонница. То ему казалось, что в небе появляется дыра, а оттуда — огненный палец, который грозит ему, или по небу ползет гигантская змея, Волга превращается в бездонную щель, а оттуда выходят миллионы людей, луга сворачиваются в свиток, все пространство превращается в гигантское ухо, которое слушает Горького, он убивает мечом тысячи людей и т. д. и т. п.». Все это изложено в рассказе («О вреде философии» — Ю.В.), гораздо подробнее и красочнее. Горький был близок к самоубийству и не совершил его только из-за воспоминаний о неудачной попытке два года назад». [9, с. 284].

После краткого урока философии с Горьким случилось такое: «Ко мне, — сообщает он, — подходила голая женщина на птичьих лапах вместо ступней ног, из ее грудей исходили золотые лучи; вот она вылила на голову мне пригоршни жгучего масла, и, вспыхнув, точно клок ваты, я исчезал». Может быть, именно с этой «инициации» и началось основательное «растворение», «исчезновение» личности Пешкова? Студент-наставник не без удивления отметил: да, у вас слишком богатое воображение! Что ж, без «богатого воображения» он и не стал бы писателем. Корней Чуковский отмечал, что беспомощные умствования самоучки-Горького читать скучно и неинтересно, а вот описание деталей, образность, фантазирование — другое дело. Здесь писатель необычайно силен... Это его качество и оценил демонический мир. И изменил свой проект относительно талантливой личности. Теперь Пешков подлежал не уничтожению, а возвеличиванию — под новым именем.

Примечания

1. Гефдинг Г. Очерки психологии. С.-Пб., 1898.

2. Впрочем, инфернальный мир все равно «отыгрывается» потом на потомстве своих агентов, в том числе — реформаторов и революционеров. Достаточно вспомнить раннюю смерть сына Горького. В этом же ряду — «суициды среди потомков Маркса, Троцкого, Бакунина». [13—2, с. 210].