Вернуться к Е.А. Яблоков. Тараканий век. Энтомоморфные персонажи Михаила Булгакова в русле литературной традиции

Глава 13

Вариацию на тему стихотворения Саши Черного «Полька» видим в «Мухе-Цокотухе» (1923) К.И. Чуковского, хотя в данном случае перед нами «зеркально» обращенная ситуация — агрессором является не хозяин, а гость:

«Приходите, тараканы,
Я вас чаем угощу!»

Тараканы прибегали,
Все стаканы выпивали <...>

Нынче Муха-Цокотуха
Именинница!

[Чуковский 2012—2013—1: 17—18].

Как и у Саши Черного, над героиней нависает смертельная угроза (в одном случае виновником торжества представлен «молодой паук», в другом разбойничает «старичок Паучок» [Чуковский 2012—2013—1: 18]); но, в отличие от «черной» (в соответствии с псевдонимом автора) истории, для Мухи-Цокотухи все оканчивается более чем благополучно.

Рисунки С.В. Чехонина в книге К.И. Чуковского «Тараканище» (1923)

Конечно, особое внимание привлекает сказка Чуковского «Тараканище» (1922), интересная прежде всего в политическом контексте. Автор категорически отрицал, что прототипом «рыжего и усатого» [Чуковский 2012—2013—1: 23] заглавного героя послужил И.В. Сталин [см.: Чуковский 2012—2013—13: 214]. В аргументированной статье Е.В. Ивановой в качестве прототипа предложена другая историческая фигура — история «Тараканища» проецируется на полемику Л.Д. Троцкого с Чуковским. Она началась после того, как 4 июня 1922 г. в Литературном приложении к газете «Накануне» было помещено (без согласия автора) письмо Чуковского к А.Н. Толстому1. Призывая его вернуться в Советскую Россию, Чуковский «успокоительно» заявлял, что революция не привела ни к уничтожению, ни к искажению сущностных начал русской жизни:

...Крепкий народ, правильный народ, он поставит на своем, не бойтесь. Хоть из пушек в него пали, а он будет возить навоз, любить землю, помнить зимних и вешних Никол, и ни своих икон, ни своих тараканов никому не отдаст. Я жил в этом году в деревне и видел, что в основе, в главном, в идеале все сложилось по мужику, для мужика, что мужик весь этот строй приспособил к себе, повернул на свою мельницу, взял из него то, что нужно ему, мужику, остальное выбросил вон. Говорить о «гибели» России, если в основе — такой прочный, духовно одаренный, работящий народ, могут только эмигранты [Чуковский 2012—2013—14: 502; курсив автора].

На этот текст Троцкий отреагировал статьей «Мужиковствующие» (Правда. 1922. 5 окт.), вошедшей затем в его книгу «Литература и революция» (1923). Говоря о консерватизме и аморфности политических взглядов Чуковского («поощрял Алексея Толстого к примирению — не то с революционной Россией, не то с Россией несмотря на революцию»), Троцкий саркастически обыграл инсектную тему:

...Главный довод у Чуковского был тот, что Россия все та же и что русский мужик ни икон своих, ни тараканов ни за какие исторические коврижки не отдаст. Чуковскому чудится за этой фразой, очевидно, какой-то большущий размах национального духа и свидетельство неискоренимости его... Опыт семинарского отца-эконома, выдававшего таракана в хлебе за изюмину, распространяется Чуковским на всю русскую культуру. Таракан как «изюмина» национального духа! Какая это в действительности поганенькая национальная приниженность и какое презрение к живому народу! Добро бы сам Чуковский верил в иконы. Но нет, ибо не брал бы их, если б верил, за одну скобку с тараканами, хотя в деревенской избе таракан и впрямь охотно прячется за иконой. Но так как корнями своими Чуковский все же целиком в прошлом, а это прошлое, в свою очередь, держалось на мохом и суеверием обросшем мужике, то Чуковский и ставит между собой и революцией старого заиконного национального таракана в качестве примиряющего начала. Стыд и срам! Срам и стыд! Учились по книжкам (на шее у того же мужика), упражнялись в журналах, переживали разные «эпохи», создавали «направления», а когда всерьез пришла революция, то убежище для национального духа открыли в самом темном тараканьем углу мужицкой избы [Троцкий 1991: 80].

Своеобразными откликами на эту инвективу явились сказки Чуковского «Мойдодыр» и «Тараканище», написанные в декабре 1922 г.:

...Если искать прототип таракана-комиссара среди политических деятелей начала 1920-х годов, то, несомненно, лучшей кандидатурой будет Троцкий. Та «вселенская смазь», которую учинил он «внеоктябрьской» литературе, заставила многих писателей жаться по углам, прятаться в норы. И ответить ему никто не решался, Троцкий пользовался огромной властью. Как представляется, «Тараканище» и стал таким ответом [Иванова 2015: 144].

Впрочем, аллюзии на Троцкого, даже если осознавались некоторыми читателями, не оказали особого влияния на литературу, ибо он довольно быстро сошел с исторической сцены. Место прототипа заглавного персонажа «Тараканища» занял Сталин, и благодаря сказке Чуковского прозвище «таракан» стало атрибутом «низового» образа нового вождя [Loseff 1984: 202]. В частности, оно отразилось в стихотворении О.Э. Мандельштама «Мы живем, под собою не чуя страны...» (1933), где «кремлевский горец» представлен с «тараканьими усищами»2 [Мандельштам 1990: 400].

Показательно, что в булгаковской пьесе «Батум» произносимый Сталиным тост о «черном драконе», который «похитил солнце у всего человечества» [6: 264], отсылает не столько к повести «Ночь перед Рождеством» (1832) [см.: Гоголь 1937—1952—1: 203], которую Сталин как бы подразумевает, упоминая некую «сказку», но не указав заглавие [6: 264], сколько к реальной сказке Чуковского «Краденое солнце» [Чуковский 2012—2013—1: 76], опубликованной в 1933 г. в журнале «Литературный современник» (№ 12), а в 1936 г. вышедшей отдельным изданием. В соответствии с характерным для Булгакова приемом фиктивной прототипизации [см.: Яблоков 2018: 148] вложенная автором «Батума» в уста Сталина реминисценция из одной сказки Чуковского читается как знак отсылки к другой его сказке — «рыжий и усатый» персонаж которой напоминал всенародно известного героя булгаковской пьесы.

Заметим, что Булгаков вполне мог быть в курсе событий вокруг письма Чуковского хотя бы потому, что с середины 1922 г. сам начал печататься в «Накануне» — до конца года в этой газете (в основном в Литературном приложении) было опубликовано семь его текстов3. К тому же, как уже говорилось, Булгаков активно общался с вернувшимся в СССР Толстым, чей текст послужил поводом к актуализации «тараканьей» темы у Чуковского. Притом явный интерес у Булгакова вызывала фигура Троцкого — судя по дневниковым записям4, писатель понимал губительность ожесточенной борьбы за власть, развернувшейся в партийной верхушке. Наконец, с середины 1920-х гг. Булгаков мог специально интересоваться новинками детской литературы, поскольку подружился с Н.Н. Ляминым и его женой художницей Н.А. Ушаковой, иллюстрировавшей издания для детей, и часто бывал у них в доме. Писатель и его вторая жена послужили «моделями» для сделанных Ушаковой рисунков к книжке Маяковского «История Власа, лентяя и лоботряса»5 (1927) [см.: Белозерская 1990: 134].

Кстати, еще в начале XX в. тараканы неоднократно оказывались персонажами книг для малышей. Приведем святочное стихотворение (без подписи) «Елочные дни» (1912):

Опустели в кухне щелки, —
Что такое хлеб иль сыр?
Тараканчики у елки
Правят пир!

Пляшут с пением, пляшут с писком,
Сердце, душу веселя:
«Слава яблочным огрызкам.
Слава крошкам миндаля!»
<...>
Нет на празднике милее
Тараканьего житья!

[Аноним 1912: 1].

Упомянем также сказку детского писателя Е.И. Шведера «Таракан Тараканович по прозванию Одноус» (1910-е). Ее «заглавный» персонаж однажды «угодил прямехонько кухарке Агафье в пальцы» [Шведер 1916: 13], и та собиралась утопить его в ведре, но таракан сумел удрать, пожертвовав усом. С тех пор он крайне загордился и стал вести себя с сородичами крайне заносчиво; когда же они высказали ему обиду — пригрозил, что покинет их: «...не будет у вас такого храбреца, как я, и некому будет вас защищать от врагов» [Шведер 1916: 16]. Однако тараканов подобная перспектива не испугала, и Одноус действительно ушел из дому; впрочем, оказалось, что на улице зима, так что герой замерз насмерть [см.: Шведер 1916: 17].

Иллюстрация из книги Н. Венгрова «Тараканий пляс» (1921)

В 1920-х гг. дореволюционная традиция была продолжена. Например, в стихотворении Н. Венгрова «Тараканий пляс» (1921) описывается, как каждое утро «Два усатых таракана / Пляшут у дивана» [Венгров 1921: 27], причем пляска настолько зажигательна, что в нее включаются другие насекомые, игрушки и даже старый кот.

Серия рисунков С. Золотова «О прянике медовом и таракане бедовом» (1927) — история про то, как таракан обгрыз пряник, хваставшийся своим сладким вкусом [см.: Золотов 1927; пагинация отсутствует].

Страница книги С. Золотова «О прянике медовом и таракане бедовом» (1927)

Мальчик в книжке Л. Южной «Таракан» (1928) по просьбе больной сестры попытался нарисовать насекомое, но не смог сделать это по памяти; счастливо подвернувшийся живой таракан был посажен под стакан (отголосок сюжета Саши Черного либо Алексея Толстого) и, пока его рисовали, сидел «смирно» [Южная 1928; пагинация отсутствует] — после чего, видимо, был отпущен юным художником на свободу (хотя о последнем факте в стихотворении не говорится).

Страницы книжки Л. Южной «Таракан» (1928)

«Тараканята» (1929) Н. Бегоулевой — байка о двух насекомых детенышах по имени Резвун и Усатик, пустившихся в самостоятельное и опасное путешествие по квартире. По дороге один из них попал в чернильницу, так что его не хотели принимать дома: «Ты, говорят, не наш таракан. Мы рыжие, а ты черный. Иди в соседнюю квартиру, там черные тараканы живут, некрасивые, другого племени» [Бегоулева 1929: 14—15], — видимо, целью автора книжки было воспитание расовой терпимости (вспомним печальную судьбу белых тараканов в давней повести Зотова). В итоге соплеменники все же признали Резвуна за своего, однако он сохранил «межрасовый» облик: на рыжих спине и боках остались черные пятна.

Обложка книги Н. Бегоулевой «Тараканята» (1929)

В книжке Е.М. Тагер «Поясок» (1929) помещено несколько обработанных фольклорных текстов — в частности рассказано о том, как насекомые помогали мухе истопить баню: «Завтра пятница-суббота, / Таракану есть работа, / Таракан дрова рубил» и т. д.

Страница книги Е.М. Тагер «Поясок» (1929)

Затем угоревшую и обжегшуюся в бане муху едва не доконал паук: «Он лечил ее, лечил, / Да за ножку укусил»6 [Тагер 1929; пагинация отсутствует]; но благодаря блошке муха осталась жива.

Разумеется, подобная продукция по художественным качествам несравнима с произведениями Чуковского.

Примечания

1. Одним из поводов явилось то, что Толстой 14 апреля 1922 г. опубликовал в «Накануне» письмо к Н.В. Чайковскому.

2. Характерно совпадение стихотворных размеров мандельштамовского текста и некоторых фрагментов сказки Чуковского [см.: Иванова 2015: 144—145].

3. 18 июня — первая часть повести «Записки на манжетах»; 30 июля — очерк «Москва краснокаменная»; 24 сентября — фельетон «Похождения Чичикова» (вспомним гоголевских тараканов, «воскресших» в советской гостинице); 22 октября — рассказ «Красная корона»; 10 декабря — «В ночь на 3-е число» с подзаголовком «Отрывок из романа "Алый мах"»; 21 декабря — первая часть очерка «Столица в блокноте»; 31 декабря — фельетон «Чаша жизни».

4. 8 января 1924 г.:

Сегодня в газетах: бюллетень о состоянии здоровья Л.Д. Троцкого.

Начинается словами: «Л.Д. Троцкий 5-го ноября прошлого года болел инфлуэнцией...», кончается: «отпуск с полным освобождением от всяких обязанностей, на срок не менее 2-х месяцев». Комментарии к этому историческому бюллетеню излишни.

Итак, 8-го января 1924 г. Троцкого выставили. Что будет с Россией — знает один Бог. Пусть он ей поможет! [2: 430].

20/21 декабря 1924 г.:

...За последние два месяца произошло много важнейших событий. Самое главное из них, конечно — раскол в партии, вызванный книгой Троцкого «Уроки Октября», дружное нападение на него всех главарей партии во главе с Зиновьевым, ссылка Троцкого под предлогом болезни на юг и после этого затишье. Надежды белой эмиграции и внутренних контрреволюционеров на то, что история с троцкизмом и ленинизмом приведет к кровавым столкновениям или перевороту внутри партии, конечно, как я и предполагал, не оправдались. Троцкого съели, и больше ничего.

Анекдот:

— Лев Давидыч, как ваше здоровье?

— Не знаю, я еще не читал сегодняшних газет.

(Намек на бюллетень о его здоровье, составленный в совершенно смехотворных тонах.) [2: 441].

5. См.: https://ru.wikipedia.org/wiki/История_Власа,_лентяя_и_лоботряса_(книга,_1927) (дата обращения: 27.04.2020).

6. Сопоставим один из вариантов народной плясовой песни:

Таракан дрова рубил,
Себе голову срубил;
Комар воду возил,
В тине ноги увязил;
Мушка парилась,
Приумаялась,
С потолка упала,
Ребра поломала;
Блоха подымала,
Живот надрывала

[Шейн 1870: 184].