Вернуться к Е.А. Яблоков. Исцеляющий миф. Коды традиционной культуры во «врачебных» рассказах М.А. Булгакова

Возвращение к слову («Крещение поворотом»)

Мы будем читать в осенние вечера, прочтем много книг, и перед нами откроется новый, чудесный мир...1

А.П. Чехов. Вишневый сад

Прежде чем обратиться к собственно медицинским коллизиям, подчеркнем существенное отличие «КП» от прочих рассказов цикла. Гносеологические вопросы (адекватность восприятия мира человеком и словесных «репрезентаций» бытия, иначе говоря — проблема истины), которые в остальных текстах, как правило, не дискутируются открыто, в «КП» введены непосредственно в круг размышлений героя. Контраст очевиден при сопоставлении с «ПП», где ЮВ, сетуя на разрыв между теорией и практикой в университетской подготовке врачей («Я ни в чем не виноват <...> у меня есть диплом, я имею пятнадцать пятерок» [271]), все же не упрекал авторов медицинских книг (учебников и пр.) в том, что написанное ими — «неправда». Между тем в «КП» герой, проводящий время за усердным чтением подобных сочинений [282], в критический момент формально «отрекается» от книжного знания, провозглашая, что «все <...> ученые слова ни к чему»2 [290]:

Анна Николаевна под стон и вопли рассказывала мне, как мой предшественник — опытный хирург — делал повороты. Я жадно слушал ее, стараясь не проронить ни слова. И эти десять минут дали мне больше, чем все то, что я прочел по акушерству к государственным экзаменам, на которых именно по акушерству я получил «весьма». Из отрывочных слов, неоконченных фраз, мимоходом брошенных намеков я узнал то самое необходимое, чего не бывает ни в каких книгах [290].

Успех дальнейших действий героя подтверждает правоту его слов. Однако вопиюще алогична на этом фоне финальная фраза «КП», которая мелькает у засыпающего ЮВ: «...нужно читать, читать, побольше... читать...» [293]. Априори не вполне ясно, как это суждение связано с сюжетом; предварительные наблюдения позволяют сделать вывод, что в подтексте рассказа лежит коллизия слова, которая и определяет его основное содержание.

«КП» опубликован почти на год раньше, чем «ПП», но, судя по некоторым деталям, эти тексты, по крайней мере в черновых вариантах, создавались одновременно. Характерно, что «КП» (как и напечатанный еще раньше «СГ») не имеет явных признаков «зачинности» — напротив, содержит отсылку к предшествующему тексту. Здесь подразумевается «известная» читателю точка отсчета событий («Побежали дни в N-ской больнице, и я стал понемногу привыкать к новой жизни» [282]); ЮВ говорит об уже сложившейся (хотя и небольшой) врачебной практике: «...на приемах у меня бывало не больше пяти человек» [282]; к тому же есть отсылающее к «ПП» упоминание о льне [282].

Примечательны и подтекстные переклички между двумя рассказами. Первым в практике ЮВ медицинским случаем, о котором повествуется в «ПП», стала травма ног. Между тем, согласно воспоминаниям Т.Н. Кисельгоф, сам автор «ЗЮВ», оказавшись в Никольском, сперва столкнулся именно с трудными родами:

В первую же ночь, как мы приехали, Михаила к роженице вызвали. Я сказала, что тоже пойду, не останусь одна в доме. Он говорит: «Забирай книги, и пойдем вместе». Только расположились и пошли ночью в больницу. А муж этой увидел Булгакова и говорит: «Смотри, если ты ее убьешь, я тебя зарежу»3. Вот, думаю, здорово. Первое приветствие [Кисельгоф 1991: 45; Кисельгоф 1995: 285].

Для самого Булгакова все окончилось благополучно, но неудивительно, что у его героя наблюдается устойчивая «родобоязнь»4 — так сказать, «родовая травма». Она явственна уже в «ПП» (предвосхищается коллизия «КП»): «А... а... роды! Роды-то забыл! Неправильные положения. Что ж я буду делать? А?»5 [272], — и имеется в других рассказах, например, в «СГ» («Ну, а если привезут женщину и у нее неправильные роды? <...> Что я буду делать?» [294]) и в «ТЕ» («самое страшное <...> роды» [327]).

Несмотря на разницу медицинских тем, в «КП» и «ПП» есть существенный сходный момент: реализован мотив ноги, имеющий отношение как к пациенту, так и к врачу. Акушерская операция, которую производит герой «КП», носит название «поворот на ножку» [287], и в самом заглавии этому действию придано символическое значение — подразумевается фразеологизм «боевое крещение», то есть первое серьезное испытание в каком-либо деле (см. [ФСРЯ 1986: 212]). Соответственно, в слове «поворот» актуализирована инициационная семантика, это метафора существенной перемены судьбы.

Но медицинская манипуляция как таковая в рассказе не изображена — на соответствующем месте в тексте зияет ряд точек [291]. Внешне это мотивировано этическими соображениями (автор не хочет вдаваться в специфические подробности); вместе с тем неэксплицированность «главной» сцены усиливает метафорический смысл «поворота на ножку» применительно к самому ЮВ. Многозначительна и обращенная к нему фраза акушерки: «А вы, доктор, хорошо сделали поворот, уверенно так» [292], — выглядящая как намек на пережитую ЮВ «смену курса». При этом осязаемых «знаков» такой «смены» здесь нет — никаких «внешних» последствий, как, например, поток больных после спасения девушки в «ПП» или девочки в «СГ» [303, 305], успешные действия героя не имеют (хотя это не значит, что они вообще безрезультатны).

Отметим также, что «поворот на ножку» наглядно воплощен не только в произведенной героем манипуляции, но и в его бытовом поведении: в течение рассказа ЮВ дважды совершает «челночные» перемещения из квартиры в больницу и обратно, причем в трех из четырех случаев — «бегает» [284, 288, 290] (в последнем эпизоде характер движения не обозначен [292]). С учетом этого в заглавии рассказа возникает дополнительная ассоциация — в Словаре В.И. Даля среди значений слова «крестить» отмечено и такое: «ездить много взад и вперед по всем направлениям» [Даль 1903—1909-2: 491].

Актуализированный с отсылкой к «ПП» мотив льна («В деревнях по-прежнему мяли лен» [282]) — косвенный аргумент к тому, чтобы соотнести фабулу «КП» с днем Параскевы Пятницы (28 октября / 10 ноября), именовавшейся у крестьян «Параскевой-льняницей»6: «мнут лен и приносят первинки для приклада в церковь» [Даль 1903—1909-2: 639]. Вместе с тем Параскева считается «бабьей заступницей» [Даль 1903—1909-2: 639] (см. также [Левкиевская, Толстая 2009: 631]) — это соответствует мотиву трудных, но удачных родов. Если в подтексте «ПП» активны свадебно-эротические мотивы, то в «КП» реализован следующий «этап» репродуктивного цикла.

Герой рассказа окончил университет «шесть месяцев тому назад» [287], то есть как врач находится в «младенческом» возрасте. С учетом автобиографического подтекста это позволяет предположить, что фабула «КП» может датироваться и на несколько недель раньше. Временное свидетельство, заменявшее Булгакову университетский диплом, было выписано 6/19 апреля 1916 г., причем срок действия документа составлял шесть месяцев7 (см. [Виленский 1991: 59; Булгаков 1995: 263]) и, соответственно, истек 6/19 октября — возможно, как раз с этим моментом связан эпизод, изображенный в «КП». Думается, впрочем, что говорить о точной датировке не имеет смысла. В отличие от тех текстов «ЗЮВ», где действие отмечено конкретными числами («ПП», «СГ», «ТЕ»), фабула «КП» приурочена к периоду в несколько недель от начала до конца октября (примерно с середины октября до середины ноября по новому стилю).

Существенно, что действие рассказа, центральное место в котором занимает мотив «поворота», хронологически близко к дате Октябрьского переворота 25 октября / 7 ноября 1917 г.8 Как мы отмечали, попытки сопоставить «КП» с революционным дискурсом предпринимались давно, причем одни исследователи настаивали, что Булгаков на фоне «массовой» литературы 1920-х гг. демонстративно игнорирует революцию (см. [Эткинд 1984: 125]), другие стремились отыскать в «ЗЮВ» некие «революционные» реалии9:

...в открывающих цикл рассказах «Полотенце с петухом» и «Крещение поворотом» описываются вещи, которые, говоря о революции, можно назвать классическими метафорами: операционная и муки деторождения [Milne 1990: 133].

Однако нам представляется, что вряд ли правомерно усматривать в «КП» политический подтекст10, ибо соответствующие сюжетные «знаки» в рассказе отсутствуют11.

Наряду с переносным значением (= первое испытание) в заглавии «КП» актуализируются евангельские ассоциации. «Крещение поворотом» — вариация словосочетания «крещение водою и Духом Святым», эквивалентного второму рождению: «Иисус отвечал: истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие» [Ин. 3: 5]. Булгаков во «врачебном» сюжете «реализует» христианскую метафорику, сохраняя соответствующие коннотации. Характерно «кризисное» ощущение ЮВ в начале рассказа; в психологическом плане оно мотивировано ожиданием «серьезного» больного, но при этом (несмотря на хронологическое несоответствие) ассоциируется с кануном двунадесятого праздника — Рождества и Крещения / Богоявления. Получив известие о роженице, герой думает: «Вот оно. Началось!» [283]. В этом плане существенно, что основное действие лежит между половиной двенадцатого ночи, когда ЮВ разбужен сиделкой [284], и началом второго, когда он возвращается к себе на квартиру [293]. Таким образом, собственно медицинская манипуляция, ассоциируемая с сакральным событием, совершается около (несколько позже) полуночи. А примерно в два часа ночи происходит «поворот» в мировосприятии самого ЮВ, на практике постигшего, что «ученье — свет»:

...все прежние темные места сделались совершенно понятными, словно налились светом, и здесь, при сеете лампы, ночью, в глуши, я понял, что значит настоящее знание [292].

До этого ЮВ констатировал: «Чтение принесло свои плоды: в голове у меня все спуталось окончательно» [289]; однако вскоре из разговора с Анной Николаевной он узнает «то самое необходимое, чего не бывает ни в каких книгах» [290]. «Переломным» является момент, когда герой спохватывается: «Черт! Оказывается, я уже двенадцать минут дома» [289], — замечая при этом: «Часы составляются из минут, а минуты в таких случаях летят бешено» [290]. «Уравнивание» часов и минут — намек на то, что числом 12 обозначена точка полуночи, когда ЮВ «бежит» [290] в больницу, чтобы произвести «поворот». Сделанное как бы вскользь замечание об относительности времени подтвердится в беседе с акушеркой: «десять минут дали мне больше, чем все то, что я прочел по акушерству к государственным экзаменам» [290]. Это «просветление» наступает через несколько минут после полуночного хаоса.

В «крещенском» аспекте значимо, что роды в «КП» принимает врач с шестимесячным стажем: это соотносится с полугодовой дистанцией между моментами рождения Иоанна и Иисуса (см. [Лк. 1: 36]. Примечательно, что реанимированный — «воскрешенный» — младенец изображен в «иконном» облике: «Сморщенное коричневое личико глядит из белого ободка»12 [292] (см. [Питоева 1995: 12]); сопоставим в пьесе «Бег» сходное описание иконы: «шоколадный лик святого» [4: 283].

В «КП», как и в «ПП», намечены отношения двойничества между врачом и пациентом (если это слово уместно в отношении новорожденного). Сам ЮВ вызывает ассоциации с младенцем в утробе матери — характерна изначальная «диспозиция», когда герой пребывает в одиночестве в замкнутом пространстве, окруженный тьмой и водой:

Вечера были совершенно свободны, и я посвящал их <...> долгим одиноким чаепитиям у тихо поющего самовара.

Целыми днями и ночами лил дождь, и капли неумолчно стучали по крыше, и хлестала под окном вода, стекая по желобу в кадку. На дворе была слякоть, туман, черная мгла [282].

Будучи вызван в больницу, ЮВ бежит туда «под дождем» [284], осознавая при этом, что в его судьбе совершается радикальная перемена — настал момент «рождения» в качестве врача: «Что ж, рано или поздно это должно было случиться. Не всю же жизнь одни ларингиты да катары желудка» [283].

В связи с мотивом воды, актуализирующим двойной ассоциативный ряд (плодные воды / крещальная вода), подчеркнем в «КП» особую роль Аксиньи. Здесь это имя, в отличие от «ПП», дано сиделке13 [283], которая «распоряжается» водой; а поскольку врач и младенец функционально связаны, вода предназначена фактически для них обоих:

В коридорчике, ведущем в родильное отделение, мимо меня прошмыгнула Аксинья с тазом [284].

— Руки доктору мыть! Аксинья! — тотчас крикнула Анна Николаевна [285].

Одобрение опять мелькнуло в глазах Анны Николаевны.

— Аксинья!

Опять полилась вода [286] (для мытья рук перед исследованием).

Аксинья гремит ведрами, наливая в тазы воду [291—292] (куда погружают младенца для реанимации).

Если вне больницы герой абстрактно соприкасается с «всеобъемлющей» водной субстанцией (дождь), то внутри больницы контакт с жидкостями становится более «тесным» — многократно и в подробностях изображается то, как ЮВ моет руки. Это действие семантически не соответствует известнейшей евангельской метафоре14, но корреспондирует с охватившим героя состоянием мучительной нерешительности. Произведя (вымытыми руками) ничего ему не объяснившее исследование [285—286], ЮВ, «обмыв руки» [288], отправляется на квартиру, откуда возвращается примерно через четверть часа: «Из кранов с шумом потекла вода, и мы с Анной Николаевной стали чистить и мыть обнаженные по локоть руки» [290]; затем ЮВ «начал смазывать пальцы йодом» [291].

Разумеется, в жизнеподобном плане эти детали мотивированы спецификой ситуации, соображениями асептики; однако примечательно, сколь настойчиво акцентирует их автор небольшого рассказа. В подробностях описана и жидкость при усыплении роженицы: «Из темно-желтой склянки медленно начал капать хлороформ. <...> Прозрачные капли все падали и падали на белую марлю» [291], — подобно «сонному» дождю, «под шум и стук» [283] которого в начале рассказа засыпал сам ЮВ.

Если первый пространственный «рубеж» в рассказе — дистанция между квартирой врача и больницей — связан с прохождением ЮВ «через воду» (дождь), то второй — выведение ребенка из материнской утробы — сопряжен с «погружением» в кровь («Мои руки по локоть в крови» [291]), сменяющейся водой: «Вода бежит из кранов умывальников. <...> Я усердно тру щеткой руки» [292]. Ребенок, по существу, «повторяет» путь спасшего его ЮВ — выйдя из материнских вод и крови, вновь оказывается в воде:

Младенца погружают то в холодную, то в горячую воду. Он молчит, и голова его безжизненно, словно на ниточке, болтается из стороны в сторону. Но вот вдруг не то скрип, не то вздох, а за ним слабый хриплый первый крик [292].

Переживший «поворот на ножку» новорожденный подвергается действиям, которые напоминают «реализованную» формулу «баня пакибытия» (церковный синоним крещения), «баня возрождения и обновления Святым Духом»15 [Тит. 3: 5] — хотя практический смысл реанимационных мер, конечно, не в том, чтобы приобщить субъекта к «духу», а в том, чтобы «вернуть» в тело душу.

Сходный, казалось бы, путь проходит и ЮВ: после осуществленного (во всех смыслах) «поворота на ножку» он (вновь под дождем, который, как отмечено в начале рассказа, идет «днями и ночами» [282]) перемещается в собственную квартиру. Характерна вполне бытовая фраза героя «вернулся к себе» [293], метафорически обозначающая завершение фабульного «цикла». Отметим, что по возвращении жизнедеятельность героя вновь замирает — после периода чтения и «просветления» он впадает в то же состояние дремоты и засыпания, которое фиксировалось в начале рассказа и с которого, собственно, началось действие. В целом можно сказать, что функция ЮВ амбивалентна: будучи сам метафорически отожествлен с «новорожденным», он при этом выступает по отношению к младенцу как «креститель» (повторим, что в рассказе совмещаются парадигмы Рождества и Крещения).

Символичность центральной фабульной ситуации тем явственнее, что она предсказана герою16:

Не успел я коснуться подушки, как передо мной в сонной мгле всплыло лицо Анны Прохоровой — семнадцати лет, из деревни Торопово. Анне Прохоровой нужно было рвать зуб. Проплыл бесшумно фельдшер Демьян Лукич с блестящими щипцами в руках. Я вспомнил, как он говорит «таковой» вместо «такой» из любви к высокому стилю, усмехнулся и заснул17 [283].

Нарисованную здесь картину не вполне правомерно называть сновидением, ибо с «физиологической» точки зрения герой охвачен предсонной дремотой — недаром затем засыпает. Булгаков неоднократно рисует подобные виде́ния персонажей на рубеже сна и яви. «Диффузия» сознательного и бессознательного изображена во многих литературных произведениях — например, в «Капитанской дочке» герой повествует: «Я находился в том состоянии чувств и души, когда существенность, уступая мечтаниям, сливается с ними в неясных видениях первосония»18 [Пушкин 1994—1996—8/1: 289]. Для Булгакова существенно, что человек в подобном состоянии, превосходя замкнутость личности и «физическое» время, сливается с мировым Целым, обретая профетические способности.

«Явление» семнадцатилетней девушки с намеком на хирургическую (хотя в иной сфере) проблему выглядит «отголоском» фабулы «ПП». При этом стоматологическая тема — фельдшер со щипцами, готовящийся извлечь зуб, — метафорически предвосхищает акушерскую коллизию19; недаром, услышав затем про «неблагополучные роды», ЮВ думает: «Чего доброго, щипцы придется накладывать» [284]. К тому же «онирическая» Анна20 Прохорова является тезкой акушерки Анны Николаевны [283].

Всего через полчаса «видение» воплотится въяве. Относящийся к Анне Прохоровой глагол «рвать зуб» [283] синонимически повторен в эпизоде пробуждения ЮВ: «я вдруг проснулся, словно кто-то дернул меня» [283] (ср. фразеологизм «черт дернул»). Герою, которого ради акушерской операции «извлекли» из уединенного сна в нескончаемом дожде, предстоит, в свою очередь, «извлечь» на свет новорожденного.

Онирические мотивы в «КП» носят системный характер, здесь (как и в ряде других рассказов) выстроена целостная онейросфера. Наряду с «возвратно-поступательными» пространственными перемещениями героя неоднократно фиксируются переходы между состояниями сна и яви, а из всех собственно «лечебных» действий, производимых ЮВ и его помощниками над роженицей и ребенком, описаны главным образом усыпление и пробуждение. Отметим соответствующие моменты.

В начале рассказа ЮВ задремывает, затем засыпает, но через полчаса пробуждается — словно бы спонтанно, а на самом деле от стука в дверь.

Выясняя детали «поворота», герой не знает, под наркозом ли производится операция [287], то есть полагается ли усыпить роженицу. Вновь придя (после чтения Додерляйна) в больницу, ЮВ наблюдает усыпление женщины, причем реакция окружающих напоминает сакральную акцию: «Лица у фельдшера и акушерок стали строгими, как будто вдохновенными...» [291]. Вместе с тем актуализировано «тождество» сна и смерти — описание медицинских действий ассоциируется с насилием и даже убийством21: акушерка «складывает руки» женщины, а когда та попыталась сбросить душащую маску, акушерка «схватила ее за руки, уложила и прижала к груди»22 [291].

Поскольку сцена операции в тексте пропущена, «побудка» роженицы изображена (и как бы осуществлена) непосредственно после усыпления; при этом фельдшер «трясет» ее за плечо [292] — вспомним глагол «дернуть» применительно к ЮВ. Проводится и реанимация новорожденного, не подающего признаков жизни [292]. Можно предположить, что его состояние тоже обусловлено наркозом, — соответственно, младенца, как и мать, «будят». Непосредственная близость усыпления роженицы и совершившихся родов создает впечатление, что появление младенца зависело именно от перевода матери в «иную» реальность. Жизнеподобная ситуация — женщина рожает во сне — дополняется символическим значением: ребенок является «из сна». Иными словами, сон предстает неотъемлемой частью бытия — предпосылкой для приобщения к «свету» истины.

В финале ЮВ возвращается домой и оказывается в «исходном» положении: в одиночестве читает, затем засыпает. Разница в том, что если в начале рассказа сон был следствием чтения («Я читал до тех пор, пока не начали слипаться отяжелевшие веки» [282]), то в финале чтение вызывает эффект «просветления»23 («темные места <...> налились светом» [293]), однако герой все равно засыпает. Можно сказать, что, несмотря на внешнее тождество сцен, ЮВ имеет дело с «качественно» разным словом: в начале рассказа оно «темное», в финале — «светлое». Судя по всему, навеянные герою сны также неодинаковы в «содержательном» отношении.

Говоря о двойничестве врача и пациента в «КП», мы должны учитывать, что «пациентов» строго говоря, не один, а двое — вернее, задача ЮВ состоит в том, чтобы успешно их «разделить». Характерно самоотождествление героя с роженицей; комментируя фразу из книги «Оперативное акушерство»24 о «неблагоприятном положении»25, ЮВ скептически замечает: «Что правда, то правда. Абсолютно неблагоприятное как для самой женщины, так и для врача, шесть месяцев тому назад окончившего университет»26 [287].

При этом «выход» младенца из материнской утробы всецело зависит от того, насколько успешно «проникнет» туда ЮВ27. Операция «поворота на ножку» не изображается, но ее суть изложена в «совершенно определенном и твердом плане», который складывается у героя:

...Я должен ввести одну руку внутрь, другой рукой снаружи помогать повороту и, полагаясь на чувство меры, без которого врач никуда не годится, осторожно, но настойчиво низвесть одну ножку и за нее извлечь младенца.

Я должен быть спокоен и осторожен и в то же время безгранично решителен, нетруслив [290—291].

Вне медицинского контекста «вхождение» в вагину ассоциируется с сексуальным контактом; но в данном случае действие, соответствующее фразеологизму «познать женщину», имеет не эротический (хотя подразумевается пародийная инициационная семантика), а «образовательный» смысл28. До «поворота» ЮВ многократно подчеркивал свою некомпетентность — врачебную вообще и акушерскую в частности: «...я ровно ничего не понимаю и не могу прощупать там у нее внутри» [286]. После физического контакта с «пациентами» герой ощущает «слиянность» теории и практики — «понял, что значит настоящее знание» [293].

Сюжет рассказа основан на деметафоризации слова «лоно» («грудь, утроба, недра, как символ ласки, нежности, материнства» [Ушаков 1935—1940-2: 89]), входящего в состав книжных фразеологизмов со значением универсальной сущности: «лоно природы», «лоно церкви» и т. п. Поскольку в «КП» речь идет о знании и навыках в акушерской сфере, вполне естественно, что они (вкупе с младенцем) добыты буквально «из лона»29. Однако подразумевается не только сугубо профессиональный аспект.

Несмотря на двойничество врача с «младенческим» стажем и новорожденного младенца, между ними есть существенная разница, обусловленная неоднозначностью слова «поворот». В «КП» это слово в буквальном смысле обозначает изменение положения плода в матке, чтобы он наименее травматичным образом вышел наружу. Другое распространенное значение слова «поворот» — изменение направления на противоположное, то есть возвращение (см. [СРНГ 1965—2016-27: 261]). В Словаре В.И. Даля читаем: «Поворот — самый путь оборота, заворот» [Даль 1903—1909-3: 372] (ср. поговорку «от ворот поворот») — именно его актуализирует в финале фраза ЮВ о том, что он «вернулся к себе». Соотнося оба значения, можно сказать, что герой в итоге претерпевает «обратное рождение»; вспомним концепцию О. Ранка:

Состояние сна, в которое мы автоматически погружаемся каждую ночь, подводит нас к представлению о том, что даже нормальный индивид никогда полностью не преодолевает травму рождения, поскольку он проводит половину своей жизни в состоянии, похожем на внутриутробное [Ранк 2004: 107].

Разумеется, в контексте «КП» подобное состояние важно не в физиологическом, а в гносеологическом аспекте, и «возвращение» совершается, так сказать, на ином уровне. Эйфория «всеведения», испытанная перед засыпанием, — показатель принципиально новых отношений ЮВ со словом, которое для пережившего поворот (в прямом и переносном смысле) героя превращается из «профанного» в «сакральное».

Последняя мысль ЮВ: «Большой опыт можно приобрести <...> но только нужно читать, читать, побольше... читать...» [293], — представляет собой пару утверждений, между которыми нет явной каузальной связи: практические навыки парадоксально поставлены в зависимость от теоретического знания. Но, будучи внешне противоречивой, фраза выражает важную идею: истина «нерасчленима» на теорию и практику, и содержащее истину «светоносное» слово неотделимо от обозначаемой им сущности — мотив «божественного» света актуализирует ассоциации с Евангелием от Иоанна (см. [Ин. 1: 1—5]), которые будут еще явственнее в «ТЕ».

Правомерно, однако, задуматься о перспективе фабулы: останется ли ЮВ навсегда «просветленным» или это состояние оказалось мимолетным и при засыпании покинуло героя? Второй вариант кажется более вероятным — не только потому, что финал «КП» звучит комично (слова «читать, читать, побольше... читать...» напоминают парафраз известного советского лозунга «учиться, учиться и еще раз учиться»30), но и по аналогии с другими булгаковскими произведениями (не относящимися к числу «врачебных» рассказов), где подняты проблемы, сходные с «КП».

Рассказ увидел свет примерно через полгода после создания повести «Собачье сердце»; отметим известное сходство между ними. Дело не в поверхностных перекличках (например, в обоих произведениях актуальна «репродуктивная» тема), а в концептуальной близости. Отмеченное в «КП» «лавирование» героя между явью и сном, «профанным» и «сакральным» знанием наблюдается и в «Собачьем сердце», где важным элементом сюжетной структуры является коллизия «животной» мудрости и «антропоидной» ограниченности. Пес Шарик обнаруживает способность к «всезнанию», но человекоподобный антидвойник Шариков ее утрачивает. Вспоминая о том, что в подтексте «КП» совмещены парадигмы Рождества и Крещения, подчеркнем, что основная фабула «Собачьего сердца» лежит в интервале от Сочельника до Крещения31 (подробнее [Яблоков 2001: 130—132]). В финале повести совершается «попятное» фабульное движение — «поворот», причем «воскрешение» Шарика обусловлено «убийством» Шарикова [2: 260—261]. При этом актуальна тема слова: существо, которое до «перевоплощения» не умело говорить (хотя текст открывается большим внутренним монологом пса [2: 148—150]), в «антропоидной» форме получило дар речи, но не приобрело соответствующих душевных качеств; как замечает Преображенский, говорить — «еще не значит быть человеком» [2: 261]. Существенную роль играют онирические мотивы: в финале дремлющий Шарик не может вспомнить произошедшие события, которые напоминают сон (подробнее [Яблоков 2014: 14—15]), — в этом отношении финалы «Собачьего сердца» и «КП» сходны.

Тема слова, «неразрывного» с сокровенной сущностью объекта, получит развитие в булгаковских романах. Так, в «Записках покойника» пьеса Максудова, где, по словам героя, содержится «истина» [5: 515], представляет собой воплощение его онирических видений. Содержимое волшебной «коробочки» [5: 385] восстановлено Максудовым в «физической» осязаемости, причем словесная форма как бы несущественна: «Что видишь, то и пиши, а чего не видишь, писать не следует» [5: 386]. Точно так же в романе «Мастер и Маргарита» роман мастера не условная «версия» давних событий, а сами эти события, «восстановленные» в их фактической достоверности, недаром фабула романа о Понтии Пилате возникает сперва в «рассказе-показе» Воланда и продолжается как «зрелище» в сне Ивана (подробнее [Яблоков 2014: 497—499]). В обоих романах, подобно «КП», тема истины и «сокровенного» слова сопряжена с мотивом «сна-успения»: Максудов кончает жизнь самоубийством; роман мастера остается неизвестен, а его автор исчезает из «земного» мира; в подсознании Понырева / Бездомного роман мастера «актуализируется» лишь единожды в году, в период приступа шизофрении, причем во сне.

Отмеченные параллели подчеркивают, что врачебная коллизия в «КП» заключает в себе философскую проблему. Сумев успешно «извлечь» младенца для существования в человеческом мире, сам ЮВ совершил «сверхчеловеческий» поворот, прикоснувшись к глубинам бытия на таком уровне, где жизнь и смерть в «привычном» смысле не имеют большой разницы.

Примечания

1. Чехов 1974—1982-13: 248.

2. Ср. афоризм гётевского Мефистофеля: «Суха, мой друг, теория везде, / А жизни древо блещет все цветами» [Гёте 1890: 93].

3. Характерно, что в «КП» муж роженицы не показан, а лишь упомянут в качестве возможного «вдовца» [289]. Вероятно, именно он должен был бы доставить жену в больницу; однако «фигура, шевелившаяся возле лошади», на которой привезли роженицу, отвечает на вопрос ЮВ «бабьим голосом» [284] — вряд ли это отец младенца.

4. Стоит отметить, что тематика родовспоможения в «профессиональном» виде присутствовала в доме Булгаковых постоянно. Тетка писателя Ирина Лукинична (жена рано умершего Сергея Ивановича Булгакова — брата А.И. Булгакова) была акушеркой. После смерти мужа она стала жить в доме А.И. и В.М. Булгаковых, посвятив жизнь их детям — прежде всего младшей дочери Елене (Лёле), которую принимала при родах (1902) и которая была ее любимицей (см. [Чудакова 1988: 32]). В раннем детстве Лёля дала И.Л. Булгаковой прозвище Муик, ставшее ее семейным именем. Работая над «ЗЮВ», Булгаков, возможно, знал о трагической судьбе И.Л. Булгаковой: в годы Гражданской войны она служила сестрой милосердия в белогвардейском госпитале в Ливадии и после захвата Крыма была 21 декабря 1920 г. расстреляна красными (см. [https://sites.google.com/site/biografiamabulgakova/sudba-iiny-lukinicny-bulgakovoj-citovic/stata-1], дата последнего обращения — 17.07.2019).

5. Наряду с отражением собственного опыта автора «ЗЮВ» здесь явственны реминисценции из вересаевских «Записок врача»: «Я приходил в ужас при одной мысли — что, если меня позовут на роды? За время моего пребывания в университете я видел всего лишь пятеро родов, и единственное, что я в акушерстве знал твердо, — это то, с какими опасностями сопряжено ведение родов неопытною рукою...» [Вересаев 1901: 70]. Ср. фрагмент «КП»: «...Я — один-одинешенек, под руками у меня мучающаяся женщина; за нее я отвечаю. Но как ей нужно помогать, я не знаю, потому что вблизи роды видел только два раза в своей жизни в клинике, и те были совершенно нормальны» [286].

6. Кстати, славянское название месяца октября — паздерник (см. [Павленков 1907: 404]) связано с обработкой сельскохозяйственных растений: паздера, паздира — «костра, солома от конопли, льна и пр.» [Преображенский 1910—1914: 3]; (см. также [Усачева 2004: 93; СРНГ 1965—2016-25: 144]).

7. Врачебный диплом Булгакова датирован 31 октября (13 ноября) 1916 г. (см. [Виленский 1991: 63; Булгаков 1995: 269]).

8. Случайно или нет, номера журнала «Медицинский работник», где был напечатан «КП», вышли 25 октября и 8 ноября.

9. Можно, например, приписать некий политический «потенциал» сопоставлению контрастных цветов: «Мои руки по локоть в крови. Кровавые пятна на простынях. <...> Сердце мое полно радости. Я гляжу на кровавый и белый беспорядок кругом, на красную воду в тазу и чувствую себя победителем» [291—292]. Но подобные ассоциации не имеют соответствия в содержании рассказа и выглядят субъективными.

10. Попутно отметим мотив «поворота на левую ногу» в фельетоне А.С. Грина «Старик ходит по кругу», опубликованном в 1918 г. в петроградской газете «Чертова перечница» (№ 2). В нем повествуется о старике, который стремится идти «напрямик», но фатально возвращается в исходную точку, ибо левая нога у него короче правой (см. [Грин 1991: 141—143]). За три месяца до того, как «КП» увидел свет, Булгаков и Грин встречались в Коктебеле у М.А. Волошина; притом, как будет показано ниже, в «СГ» присутствует цитата из романа Грина «Золотая цепь» (1925).

11. Впрочем, никакая логика не действует на авторов паранаучных сочинений, представляющих рассказы Булгакова примитивными аллегориями: «Младенец, неправильно лежащий во чреве матери, как бы олицетворяет новый, рожденный революцией мир, который его творцы хотят произвести на свет, руководствуясь книжными марксовыми теориями. По мысли автора "Крещения поворотом", надо прежде всего руководствоваться живым опытом народной жизни, как воспринимает юный врач со слуха опыт фельдшера и акушерки. Отметим также, что преддверие Октябрьской революции символизирует эпизод в начале рассказа, когда "кто-то настойчиво и громко барабанил в наружную дверь, и удары эти показались мне сразу зловещими" (это акушерка Аксинья сообщает врачу, что привезли роженицу в тяжелом состоянии)» [БЭ 2003: 269]. Аксинья не акушерка, а сиделка, но сочинителя подобные мелочи не волнуют. Как не беспокоит и то, что в его «версии» остается совершенно непонятной суть рассказа: если ЮВ впрямь воспользовался «живым опытом народной жизни» — почему тогда извлеченный им на свет младенец «как бы олицетворяет» нечто негативное? Но, разумеется, ожидать каких-либо аргументов в подобных случаях бессмысленно.

12. Попутно отметим, что пол ребенка остается неизвестным — после родов в отношении него употребляется исключительно лексема «младенец» [291—292], не обозначающая половой принадлежности.

13. Кухарка в «КП» также упоминается [283], но ее имя не названо.

14. Ср. сцену в повести «Роковых яйца», где Персиков, вынужденный отдать свое открытие Рокку, заявляет: «Я умываю руки» [2: 102].

15. Через десять лет после «КП» травестийный мотив перерождающей «бани» будет реализован в одной из редакций (1935) романа «Мастер и Маргарита» в главе, которая в последнем варианте получит название «Сон Никанора Ивановича»: «Никанор Иванович неожиданно понял, что человек после тюрьмы не то что становится новым человеком, но даже как бы обязан им стать. Как будто бы внезапно макнули Никанора Ивановича в котел, вынули, и стал новый Никанор Иванович, на прежнего совершенно не похожий» [Булгаков 2014: 340].

16. Ср. «ПП», где привоз в больницу пациентки с травмированными ногами травестийно «предвещен» в сцене приезда самого ЮВ.

17. Отметим характерное для литературного сновидения нарушение субъектной организации (термин Б.О. Кормана) текста: «герой-сновидец видит сон о себе, то есть происходит раздвоение персонажа: он становится одновременно невольным "автором" и "героем" своего сна» [Федунина 2013: 27]. Такое же явление наблюдается в финальном абзаце «КП».

18. Дело не ограничивается пушкинским влиянием. Так, в романе «Белая гвардия» состояние на грани сна и реальности отмечено у обоих братьев Турбиных; при этом Алексею «явился <...> кошмар» [1: 80] из романа «Братья Карамазовы» (1880) с цитатой из другого романа Ф.М. Достоевского — «Бесы» (1872); перед Николкой же возникает «видение», варьирующее явление Свидригайлова в романе «Преступление и наказание» (1866), — Лариосик, которого Николка принимает за сон [1: 217] (подробнее [Яблоков 2015: 587, 680—681]). Еще более сложным, «многослойным» видением является в «Белой гвардии» повествование о Городе, представленное как сон Алексея Турбина [1: 81—109], «внутрь» которого включен его «райский» сон [1: 100—105].

19. Девушка, видимо, не замужем, поэтому «натальный» мотив выглядит как травестия непорочного зачатия.

20. С булгаковскими героинями по имени Анна нередко связываются мотивы внебрачной беременности и/или аборта (см. [Яблоков 2001: 305—307]). Таковы горничная Анюта в ранней редакции романа «Белая гвардия» (см. [Булгаков 2015: 282]), домработница Аня в пьесе «Адам и Ева» [6: 8], секретарша Анна в пьесе «Блаженство» [6: 124].

21. Акушерка говорит: «Сейчас понюхать тебе дадим... Ничего и не услышишь» [290]. В аспекте библейских ассоциаций отметим, что шотландский врач Д.Я. Симпсон, впервые применивший в 1847 г. хлороформ для обезболивания родов (и, кстати, изобретший также акушерские щипцы) (см. [https://ru.wikipedia.org/wiki/Симпсон,_Джеймс_Янг], дата последнего обращения — 17.07.2019), был обвинен в том, что нарушает заповедь, данную Еве: «...в болезни будешь рождать детей» [Быт. 3: 16]; другой известный перевод: «в муках будешь рожать детей своих». В «КП» видим «намек» на исполнение заповеди — «измученное лицо» [291] роженицы.

22. В этом контексте появление ребенка «ногами вперед» может быть сопоставлено с похоронным обрядом, где соответствующее положение покойника должно гарантировать от его «возвращения» в мир живых (см. [Толстая 2009: 116]).

23. Кстати, «просветляющее» влияние родов актуализировано при первом появлении ЮВ в больнице, когда он совершает «переход» от тьмы к свету: «Я открыл дверь и вошел в родилку. Выбеленная небольшая комната была ярко освещена верхней лампой» [284].

24. Русский перевод книги Альберта Зигмунда Густава Дёдерлейна «Краткое руководство по оперативному акушерству» впервые вышел в 1895 г. (см. [Дёдерлейн 1910; фотокопия титульного листа русского издания: Булгаков 1995: 35]).

25. Незначительные расхождения между текстом «КП» и «Кратким руководством...» Дёдерляйна, а также заметки Булгакова на страницах «Курса акушерства для учащихся» [Матвеев 1856, 1858] проанализированы в: [Карташев, Карташев 2016: 130—131].

26. Поскольку ЮВ неоднократно признается в некомпетентности, можно сказать, что персонажей объединяет также мотив «темноты»; однако это видно лишь при соотнесении с «ТЕ», где деревня, из которой привезена роженица, — Дульцево [283] — выглядит эпицентром «тьмы» [325] (см. с. 219—220). «Световая» тема объединяет этот рассказ с «КП» — где, однако, мотив «тьмы» связан не с народной средой, а с полученным ЮВ «книжным» знанием.

27. Учитывая интерес Булгакова к психоаналитическим теориям (см. [Яблоков 2001: 343—345; Яблоков 2018: 65—66]), можно соотнести «КП» с появившимися в начале 1920-х годов работами О. Ранка и Ш. Ференци. В книге «Травма рождения и ее значение для психоанализа» (1923) О. Ранк писал: «...мужчина, проникающий в отверстие вагины, несомненно, частично возвращается в матку, что вследствие идентификации с пенисом, известным как символ ребенка <...> становится не только полным, но и инфантильным возвращением» [Ранк 2004: 77]; подразумевается коитус, но в «КП», в силу врачебной специфики, мотив представлен в трансформированном виде. Существенно, что резюме книги Ранка содержалось в статье В.Н. Волошинова (авторство которой, как считается, принадлежит М.М. Бахтину) «По ту сторону социального: О фрейдизме» (Звезда. 1925. № 5), увидевшей свет за несколько месяцев до выхода «КП». В ней подчеркнуто: «Ранк прямо считает <...> будущий coitus <...> только частичной компенсацией потерянного внутриутробного состояния» [Волошинов 2000: 26]. Ш. Ференци в работе «Таласса. Эссе о теории генитальности» (1924) говорит о бессознательном стремлении индивида к возвращению в материнское лоно, а в конечном счете — в воды мирового океана (см. [Бокановски 2013: 64—66, 147—148]).

28. Впрочем, косвенным результатом успешного «поворота» является повышение авторитета, метафорическое «взросление» героя — возникающий мотив инициации содержит периферийные сексуальные обертоны.

29. Учитывая актуализированный в «КП» «льняной» мотив, отметим созвучие слов «лоно» и «лён».

30. Формула заимствована из трудов В.И. Ленина, где звучит неоднократно. В частности, в одной из его последних статей «Лучше меньше да лучше» (Правда. 1923. 4 марта) говорится: «Нам надо во что бы то ни стало поставить себе задачей для обновления нашего госаппарата: во-первых — учиться, во-вторых — учиться и в-третьих — учиться и затем проверять то, чтобы наука у нас не оставалась мертвой буквой или модной фразой» [Ленин 19706: 391]. Примечательно, что поднятый здесь вопрос о соответствии «теории» и «практики» вполне актуален для «КП». Однако Ленин не являлся автором формулы. В качестве одного из источников можно указать роман А.К. Шеллера-Михайлова «Лес рубят — щепки летят» (1871), где персонаж по имени Александр Прохоров провозглашает в письме: «...как стремлюсь я в Петербург, к ученью, к университету. Теперь, более чем когда-нибудь, нам нужно учиться, учиться и учиться. Наука — это именно то оружие, которого недоставало у нас» [Шеллер-Михайлов 1904: 338] (примечательно, что «однофамилицей» героя является страдающая от зубной боли девушка Анна Прохорова в «КП» [283], а «полное собрание Шеллера-Михайлова» [2: 20] фигурирует в повести «Дьяволиада»). Оборот встречается также в рассказе А.И. Куприна «К славе» (1894): «...вы можете быть полезной работницей на сцене. Только надо учиться, учиться и учиться» [Куприн 2006: 434], — и в повести А.П. Чехова «Моя жизнь» (1896): «Учиться нам нужно, учиться и учиться, а с глубокими общественными течениями погодим: мы еще не доросли до них и, по совести, ничего в них не понимаем» [Чехов 1974—1982-9: 230].

31. Кстати, в «журнальном» варианте романа «Белая гвардия» начало действия соотнесено с приближающимся Рождеством, а финал — с Крещением.