Что-то, воля ваша, недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжко больны, или втайне ненавидят окружающих.
Мастер и Маргарита, глава 18. Неудачливые визитеры
В русской литературе до Булгакова сложилось три основные линии в изображении алкоголя: юмористическая, условно «купечески-развлекательная», гурмански-смакующая дворянская и демократическая, обличающая ужасы пьянства низших классов. Пожалуй, лишь один А.П. Чехов развернул целую панораму видов и подвидов русского выпивания — панораму, не сводимую к единому, в том числе социальному, углу зрения. В этом смысле он — главный предшественник Булгакова. Возможно, сыграло роль и то, что оба пришли в литературу из медицины.
На первый взгляд персонажи Булгакова резко делятся на тех, кто поглощает «чудовищное самогонное озеро», чтобы потом калечить друг друга, и тех, кто с удовольствием пьет рюмочку-другую за хорошим обедом. Однако дело сложнее.
Застолье на фоне катастрофы в романе «Белая гвардия»
Роман начинается с попойки главных героев в страшном 1918 году. В этих сценах сочетаются вполне натуральное, если не сказать натуралистическое — вплоть до тяжкой рвоты Мышлаевского — изображение выпивки с почти романтическим культом высокой дружбы. Сообщается, что пьяна даже Елена, но эти люди остаются милыми сердцу автора, что, естественно, транслируется читателю.
Второе застолье в турбинском доме относится ко времени установления в Киеве режима Петлюры. На улице беседуют переодевшиеся студентами Мышлаевский и Карась:
Маленький сказал тихо: — Если теперь не выпить, повеситься можно. — Это мысль. Мысль, — оживленно подтвердил высокий. — У тебя сколько? — Двести. — У меня полтораста. Зайдем к Тамарке, возьмем полторы... — Заперто. — Откроет.
Эти симпатичные интеллигентные люди — постоянные клиенты погреба «Замок Тамары», что вовсе не исключает их порядочности. А вот еще сцена: Турбина на извозчике останавливает пьяный прапорщик:
— Стой... ст... — сказал пьяный голос. Совершенно красное лицо качалось у оглобли, держась за вожжу и по ней пробираясь к сиденью. На дубленом полушубке поблескивали смятые прапорщичьи погоны. Турбина на расстоянии аршина обдал тяжелый запах перегоревшего спирта и луку. — Пав... пав... паварачивай, — сказал красный пьяный, — выса... высаживай пассажира... — Слово «пассажир» вдруг показалось красному смешным, и он хихикнул. Турбин мрачно молчал. «Вот сволочь... такие вот позорят все дело», — злобно думал он.
Турбин ничего не знает о пьяном прапорщике, но осуждает его, хотя не осудил напившегося Мышлаевского. Потому что тот приятель? Или потому что напился после, а не во время службы? Или все же потому, что прапорщик хам, а Мышлаевский нет? Выходит, что по Булгакову дело не в водке, а в личности пьющего. Лишь гнусный Тальберг обзывает Мышлаевского «трактирной физиономией», но мы-то вместе с автором знаем цену тому и другому.
Застольный этикет как характер в пьесе «Дни Турбиных»
В пьесе «Дни Турбиных» застолья в доме Турбиных украшаются перлами Мышлаевского:
Лариосик. Как это вы ловко ее опрокидываете, Виктор Викторович.
Мышлаевский. Достигается упражнением.
Лариосик. Я, собственно, водки не пью.
Мышлаевский. Помилуйте, я тоже не пью. Но одну рюмку. Как вы будете селедку без водки есть?
Авторство этой распространенной на Руси аксиомы принадлежит, по свидетельству Владимира Гиляровского, знаменитому рассказчику Ивану Горбунову: дескать, одно без другого немыслимо, оттого и зарифмовано.
Похмелье как медицинская проблема в произведениях Булгакова
Булгаков, врач по профессии, предстает большим знатоком не только алкогольных ритуалов, но и сопутствующих им страданий. Детальнейшее изображение похмельных мук Лиходеева в «Мастере и Маргарите» — едва ли не одно из самых ярких описаний похмелья в русской, а возможно, и мировой литературе. Причем рецепты излечения в «Белой гвардии» и в «Мастере и Маргарите» поразительно схожи:
— Видишь ли, Лена ясная, после вчерашней истории мигрень у меня может сделаться, а с мигренью воевать невозможно... — Ладно, в буфете. — Вот, вот... Одну рюмку... Лучше всяких пирамидонов.
И у Воланда:
— Дорогой Степан Богданович, — заговорил посетитель, проницательно улыбаясь, — никакой пирамидон вам не поможет. Следуйте старому мудрому правилу — лечить подобное подобным. Единственно, что вернет вас к жизни, это две стопки водки с острой и горячей закуской.
Булгаков отнюдь не призывает регулярно похмеляться, но он гуманен, как хороший врач. Степа страдает, и Воланд дает ему опохмелиться. Другой случай, когда опохмелка разрешена, — чрезвычайные обстоятельства войны: в «Белой гвардии» поручик Мышлаевский на утро после попойки получает от Елены две рюмки водки и, закусив вчерашним соленым огурцом, уходит в пехотную дружину.
Гурман Преображенский и хам Шариков в повести «Собачье сердце»
В повести «Собачье сердце» (1925) противопоставляется гурманское отношение к напиткам профессора Преображенского и отвратительное потребление водки маргиналом Шариковым. Знаменитый диалог:
— Сюда их! — хищно скомандовал Филипп Филиппович. — Доктор Борменталь, умоляю вас, оставьте икру в покое! И если хотите послушаться доброго совета, налейте не английской, а обыкновенной русской водки.
— Новоблагословенная? — осведомился он.
— Бог с вами, голубчик, — отозвался хозяин. — Это спирт. Дарья Петровна сама отлично готовит водку.
— Не скажите, Филипп Филиппович, все утверждают, что очень приличная. Тридцать градусов.
— А водка должна быть в сорок градусов, а не в тридцать, — это, во-первых, — наставительно перебил Филипп Филиппович, — а во-вторых, бог их знает, чего они туда плеснули. Вы можете сказать, что им прийдет в голову?
— Все, что угодно, — уверенно молвил тяпнутый. — И я того же мнения, — добавил Филипп Филиппович.
* * *
Заметьте, Иван Арнольдович: холодными закусками и супом закусывают только недорезанные большевиками помещики. Мало-мальски уважающий себя человек оперирует с закусками горячими. А из горячих московских закусок это — первая. Когда-то их великолепно приготовляли в «Славянском базаре».
Повесть была написана в начале 1925 года, и имеется в виду водка образца декабря 1924 года — так называемая рыковка, по имени тогдашнего председателя Совнаркома А.И. Рыкова, крепостью всего 30 градусов. В октябре 1925 года поступила в продажу сорокаградусная — выдающееся общенародное событие. Определение «новоблагословенная» имеет двойной смысл: ироническое отношение к новой власти, «благословившей» производство водки, и прямое — московский завод «Кристалл» находился на улице Самокатной, 4, которая в двадцатых годах называлась Новоблагословенной, и там располагался «Винный склад № 1».
Но в повести есть и другая сцена: «двое в кабинете бодрствовали, взвинченные коньяком. Накурили они до того, что дым двигался густыми медленными плоскостями...» Обсуждая свалившуюся на них в лице Шарикова напасть, Преображенский и Борменталь отнюдь не смакуют красное вино, но крепко по-мужски пьют, кричат, целуются... И контрапунктом прерывает их беседу явление Дарьи Петровны в ночной сорочке, которая волочит по полу «жалкого пьяненького Шарикова». А взвинченный коньяком Борменталь готов расправиться с гомункулусом. Бездна между ними очевидна: автор говорит лишь о «взвинченности» пьющих врачей, а «Шариков и трезвый ничем не лучше себя пьяного».
Коньяк: от женственного до благотворного
Знаковой для характеристики персонажей может оказаться даже такая мелочь, как рюмка коньяку. Когда ненавистный автору и Алексею Турбину Шполянский навещает Юлию Рейс, коньяк в руках отчаянного авантюриста и потребителя женщин приобретает почти женственные черты: «Михаил Семенович взял со столика перед козеткой стянутую в талии рюмочку душистого коньяку, хлебнул...»
Когда же Юлия оказывается спасительницей раненого Турбина, коньяк возникает как благотворное средство поддержки жизни:
— Коньяк есть у меня... Может быть, нужно?.. Коньяк?..
— Немедленно...
И повалился на правый локоть. Коньяк как будто помог, по крайней мере Турбину показалось, что он не умрет, а боль, что грызет и режет плечо, перетерпит.
В комическом ключе коньяк появляется в сцене с ограбленным Василисой. К нему отряжают Карася: «Коньячок есть у меня — согреемся», — неожиданно залихватски как-то сказал Василиса. После авторитетного разъяснения Карася, что «никому абсолютно не может быть вреден коньяк и что его дают даже малокровным с молоком», Василиса выпил вторую рюмку, «и щеки его порозовели, и на лбу выступил пот». Карась выпил пять рюмок и пришел в очень хорошее расположение духа.
Пьянство как явление в произведениях Булгакова
Пьяница управдом Бунша в «Блаженстве» и «Иване Васильевиче» — близкий родственник Никанора Ивановича из «Мастера и Маргариты», вместе же они представляют чисто советский тип крошечного бюрократика, сознающего, что, надзирая за жильцами, он блюдет интересы власти, при этом пьянствуя и подворовывая. То не было открытием Булгакова — пьющих вороватых управдомов немало в прозе 20-х годов, благо возможности для наблюдения за ними имелись у каждого горожанина.
Пьющие нэпманы и советские начальники явлены в «Зойкиной квартире» — Гусь, Мертвое тело. На их отвратительном фоне морфинист и альфонс Обольянинов — само благородство.
Сниженно-комически звучит тема в «Багровом острове». Там остающийся за сценой любимец публики Варрава Аполлонович Морромехов, которому, по словам директора театра Геннадия, «на днях предлагали народного», не явился на репетицию:
Метелкин. <...> Они в отделении милиции <...>
Геннадий. Как в отделении? Зачем же он туда попал?
Метелкин. Ужинали вчера в «Праге» с почитателями таланта. Ну, шум случился.
Геннадий. <...> Да разве это актер? Актер это разве? Босяк он, а не актер! Сколько раз я упрашивал... Пей ты, говорю, Варрава, сдержанно!..
В пьесе «Адам и Ева» пьют «осколки прошлого» — маргинал Маркизов и бездарный литератор Пончик-Непобеда.
Дьявольский сомелье в романе «Мастер и Маргарита»
В «закатном романе» за немногими исключениями выпивают все персонажи. Достаточно безоценочно отметить указывающие на это фразы: «выпил водочки и закусил», «в углу допивала какая-то компания», «Рюхин, в полном одиночестве, сидел, скорчившись над рыбцом, пил рюмку за рюмкой», «Прыгающей рукой поднес Степа стопку к устам, а незнакомец одним духом проглотил содержимое своей стопки», «Никанор Иванович налил лафитничек... выпил, налил второй»... И центральная пара героев не обходится без бутылки вина.
Знаменитая реплика Бегемота: «Разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт!» — часто цитируется как парадоксальная шутка, но за нею, возможно, стоит нечто реальное: недоверие к советской водке.
Шутка с Лиходеевым состоит в том, что похмелиться директора театра «Варьете» убеждает сам Дьявол. А принимать советы от чревато. Кончается это тем, что Степа летит черт знает куда, в Ялту. Вообще Воланд близок к мифологическому Дионису и повелевает вином — вспомним сцену с Мефистофелем в погребке Ауэрбаха в гетевском «Фаусте». Даже Мастера, который не в себе, Воланд лечит стаканчиком: «И стаканчик подмигнул, блеснул в лунном свете, и помог этот стаканчик». На балу у Сатаны шампанское и коньяк льются рекой и наполняют бассейны. А кровь барона Майгеля в чаше превращается в вино.
В самом конце романа есть и пародия на выпивку — когда рядом находятся две фразы Бегемота:
— <...> О мой друг Азазелло! — простонал кот, истекая кровью.
— Где ты? — Кот завел угасающие глаза по направлению к двери в столовую. — Ты не пришел ко мне на помощь в момент неравного боя. Ты покинул бедного Бегемота, променяв его на стакан — правда, очень хорошего — коньяку!
Чисто булгаковская стремительная ирония: замечание «правда, очень хорошего» как бы служит оправданием Азазелло. Но этим дело не исчерпывается, Бегемот продолжает:
— Единственно, что может спасти смертельно раненного кота, — проговорил кот, — это глоток бензина... — И, воспользовавшись замешательством, он приложился к круглому отверстию в примусе и напился бензину.
Так коньяк едва ли не превращается в бензин, подобно тому, как кровь барона Майгеля в чаше превратилась в вино.
Сатира на «народные» традиции в фельетонах
Целиком посвящены алкогольной теме рассказы и фельетоны «Самогонное озеро», «Звуки польки неземной», «Праздник с сифилисом», «Библифтчик», «Три вида свинства», «О пользе алкоголизма», «Работа достигает 30 градусов», «При исполнении святых обязанностей», «По поводу битья жен», «Страдалец папаша», «Вода жизни», «Пьяный паровоз», «Белая горячка», «Под мухой», «Не свыше».
Булгаков не выставляет нравоучительный палец, а изобретательно превращает унылые станционные истории в яркие и смешные сценки. В фельетоне о собрании, где осуждалось пьянство партийцев, избивающих жен на Пасху, один из них приковывает внимание речью:
...пить можно, но только надо знать, как пить! Тихо надо пить... Пришел домой, занавески на окнах спустил, чтобы шпионские глаза не нарушили домашнего покоя, пригласил приятеля, жена тебе селедочку очистит, сел, пиджак снял, водочку поставил под кран, чтобы она немножко озябла, а затем, значит, не спеша, на один глоток налил... И никому ты не мешаешь, и никто тебя не трогает... Ну, конечно, может у тебя выйти недоразумение с женой, после второй бутылки, скажем. Так не будь же ты ослом. Не тащи ты ее за волосы на улицу! Кому это нужно? Баба любит, чтобы ее били дома.
В фельетоне «О пользе алкоголизма» Булгаков гротескно изображал обратную ситуацию: любовь к выпивке интерпретировалась не как порок, а как тяжелая социальная болезнь, требующая сочувствия. Председатель читает публике лекцию о пользе алкоголизма, цитирует Пушкина и Тургенева, обращается к истории пития на Руси, а в конце бросает в зал поговорку за поговоркой: «Не вино пьянит человека, а время», «Разве с полведра напьешься», «Курица и та пьет», «И пить — умереть, и не пить — умереть», «Пей, да дело разумей». И настолько увлекательно говорил лектор, что несколько человек выбежали из зала — чтобы успеть в пивную до закрытия.
Порой Булгаков высмеивает характерные для России крайности: в гигантскую распивочную может превратиться все что угодно (фельетон «Ликующий вокзал»), или, напротив, живо напоминающая обычаи времен дефицита «Вода жизни» — жители ждут, как чуда, прибытия воза с водкой, а дождавшись, сбегаются к лавке с пустыми бутылками, которые требуется сдать в обмен на полные. Здесь уже не то национально-метафизические, не то социально-политические константы, действующие в России веками.
Случается у Булгакова и своеобразная «пропаганда выпивки» — рассказ «Воспаление мозгов», где голодный автор не в состоянии написать рассказ для еженедельного журнала, пока, получив аванс, не отправляется в ресторан. Он заговаривает со своими мозгами, которые оживают для творчества только после «толстой кружки пива».
Алкоголь как утешитель в «Записках покойника»
Благостное отношение к алкоголю содержится в «Записках покойника». Здесь выпивка для героя — и средство общения, и великий утешитель:
— Пойдем в ресторанчик, — тихо сказал я, — не хочется мне дома сидеть. Не хочется.
— Понимаю! Ах, как понимаю, — воскликнул Ликоспастов. — С удовольствием. Только вот... — он беспокойно порылся в бумажнике.
— У меня есть. Примерно через полчаса мы сидели за запятнанной скатертью у окошка ресторана «Неаполь». Приятный блондин хлопотал, уставляя столик кой-какою закускою, говорил ласково, огурцы называл «огурчики», икру — «икоркой понимаю», и так от него стало тепло и уютно, что я забыл, что на улице беспросветная мгла, и даже перестало казаться, что Ликоспастов змея.
Спирт из крана в пьесе о будущем
В пьесе «Блаженство» Булгаков иронично изображает будущее 2222 года, где некоторые комнаты оборудованы кранами, из которых течет чистый спирт. Даму уверяют, что она не опьянеет. В «Иване Васильевиче» разговор царя с Тимофеевым о советской водке, которую, по предположению Иоанна, «делала ключница», узнали благодаря экранизации десятки миллионов зрителей. В пьесе хозяин за неимением анисовой, которую предпочитал царь, угощает его «горным дубняком» — забытой советской девятикомпонентной настойкой. В 1973 году режиссер справедливо заменил ее на обычную водку.
Не про выпивку, а про людей
Михаил Булгаков уделял большое внимание теме российского винопития, его старых и новых обычаев, и почти всегда оно становится под его пером лакмусовой бумажкой: сам алкоголь — лишь живой повод и яркое средство для раскрытия высокой или низкой натуры человека, а также социальных черт общества. Писатель не дает однозначных оценок: он наблюдает, фиксирует, иронизирует. В его произведениях выпивка может быть и утешением, и ритуалом, и проявлением слабости, и элементом абсурда. Дело не в водке — дело в личности пьющего.
