Тема отношения Михаила Булгакова к украинской государственности и украинскому языку — одна из самых болезненных и до сих пор не закрытых в истории русской литературы. С одной стороны — несомненная, пронзительная любовь к Киеву, пронесенная через всю жизнь. С другой — жесткие, безоговорочные характеристики, которые Булгаков и его герои дают украинскому национальному проекту, украинскому языку и самому факту существования Украины как отдельного государства.
Самая известная и самая радикальная формулировка Булгакова об украинском языке принадлежит старшему Турбину — Алексею — и содержится в романе «Белая гвардия»:
Кто терроризировал русское население этим гнусным языком, которого и на свете-то не существует? Гетман. Кто развел всю эту мразь с хвостами на головах? Гетман.
Фраза «гнусный язык, которого и на свете-то не существует» — это не оговорка и не сатирическое преувеличение. Это прямое отрицание самого факта существования украинского языка как самостоятельной лингвистической единицы. В логике Турбина (а Турбин — автобиографический двойник Булгакова) украинский язык — не язык, а политическая выдумка, инструмент террора.
Далее Турбин предлагает повесить гетмана — за «устройство этой миленькой Украины»: «Я б вашего гетмана за устройство этой миленькой Украины повесил бы первым! Хай живе вильна Украина вид Киева до Берлина!». «Миленькая Украина» — здесь звучит не нежность, а презрение: маленькая, игрушечная, ненастоящая — в отличие от большой, настоящей России. «От Киева до Берлина» — саркастическое указание на немецкую опеку, под которой возник гетманат.
Та же лексика — «гнусная» — повторяется в другой ключевой фразе: «Да ведь если бы с апреля месяца он вместо того, чтобы ломать эту гнусную комедию с украинизацией, начал бы формирование офицерских корпусов, мы бы взяли теперь Москву». Украинизация названа «комедией» — то есть чем-то несерьезным, ненастоящим, разыгранным для виду. И не просто комедией, а «гнусной» — отвратительной, омерзительной. Для Турбина — а в его лице для значительной части киевской русскоязычной интеллигенции — украинизация была не культурным процессом, а издевательством над русским населением.
Еще один важный момент — сцена с доктором Курицьким, в которой высмеивается не только приспособленчество, но и сам украинский язык как система, не способная описать реальность:
Я позавчера спрашиваю этого каналью, доктора Курицького, он, извольте ли видеть, разучился говорить по-русски с ноября прошлого года. Был Курицкий, а стал Курицький… Так вот спрашиваю: как по-украински «кот»? Он отвечает «кит». Спрашиваю: «А как кит?» А он остановился, вытаращил глаза и молчит.
Реплика Николки доводит ситуацию до абсурда: «Слова "кит" у них не может быть, потому что на Украине не водятся киты, а в России всего много». Сцена работает на нескольких уровнях. На поверхностном — это насмешка над карьеристом. Но на глубинном — это утверждение о неспособности украинского языка к полноценному функционированию: в нем «нет слова для кита», потому что «на Украине не водятся киты». Язык, по логике сцены, не способен описать мир за пределами локального крестьянского опыта.
Сергей Тальберг — муж Елены, карьерист и приспособленец — учит украинский по пособию: «Перед ним лежала тоненькая, отпечатанная на дешевой серой бумаге книженка: "Игнатий Перпилло — Украинская грамматика"». Сама «Украинская грамматика» описана как нечто жалкое, кустарное — «тоненькая», «дешевая», «серая». Контраст с великой русской литературой и культурой, к которой принадлежат Турбины, очевиден и намерен. Украинский язык в этом контексте — не культура, а пособие для выживания.
Одна из самых жестких характеристик в романе — описание социальной базы петлюровщины: «В этих же городишках народные учителя, фельдшера, однодворцы, украинские семинаристы, волею судеб ставшие прапорщиками, здоровенные сыны пчеловодов, штабс-капитаны с украинскими фамилиями… все говорят на украинском языке, все любят Украину волшебную, воображаемую, без панов, без офицеров-москалей…».
«Волшебная, воображаемая» — Булгаков не случайно выбирает именно эти слова. Украина в этом описании — не реальность, а фантазия, мечта полуграмотных людей, не имеющая отношения к подлинной истории и культуре. Это страна, придуманная «народными учителями» и «сынами пчеловодов» — то есть людьми низкого социального и культурного уровня, которые не могут претендовать на роль творцов государственности.
«Це вам не Россия, добродию». Эта реплика из толпы на Софийской площади — один из самых важных моментов романа, потому что в ней Булгаков фиксирует столкновение двух мировоззрений. Для Турбиных Киев — русский город, «мать городов русских». Для человека из толпы — нет: «Це вам не Россия, добродию». Булгаков не опровергает эту реплику — но и не принимает ее. Она остается в романе как вызов, брошенный из реальности, от которой Турбины отгорожены «кремовыми шторами с поднятыми и спущенными кистями». Весь дом Турбиных — это русская цитадель в городе, который вдруг оказался «не Россией». И трагедия Турбиных — в том, что они не могут с этим смириться.
Описание языка петлюровского сотника Галаньбы — еще один важный штрих: «Он говорил на страшном и неправильном языке — смеси русских и украинских слов — языке, знакомом жителям Города, бывающим на Подоле, на берегу Днепра, где летом пристань свистит и вертит лебедками, где летом оборванные люди выгружают с барж арбузы…». Суржик Галаньбы — «страшный и неправильный». Он связан с Подолом, пристанью, «оборванными людьми» — то есть с социальными низами. Галаньба, говорящий на этом языке, — жестокий убийца: он одним взмахом шашки убивает подрядчика Фельдмана, выбежавшего искать повивальную бабку. Язык и жестокость связаны в одном образе: суржик — это речь хаоса и насилия, пришедших из деревни в Город.
Образ Петлюры в «Белой гвардии» — не исторический портрет, а мифологическое изображение зла: «Миф. Миф Петлюра. Его не было вовсе. Это миф, столь же замечательный, как миф о никогда не существовавшем Наполеоне, но гораздо менее красивый». Номер камеры, из которой Петлюру освободили, — 666, «число Зверя». А в финале, в вещем сне Алексея Турбина о Петлюре говорится:
Петурра!.. Петурра… Петурра… храпит Алексей… Но Петурры уже не будет… Не будет, кончено. Вероятно, где-то в небе петухи уже поют, предутренние, а значит, вся нечистая сила растаяла, унеслась, свилась в клубок в далях за Лысой горой и более не вернется. Кончено.
Лысая гора — место шабаша в славянской мифологии. Петлюра уподобляется нечистой силе, исчезающей с первым пением петухов. Это не политическая, а демонологическая оптика: украинское национальное движение представлено как явление того же порядка, что и бесовщина.
В пьесе «Дни Турбиных» украинская тема концентрируется в знаменитой сцене гетмана и Шервинского:
Гетман. Я давно уже хотел поставить на вид вам и другим адъютантам, что следует говорить по-украински. Это безобразие, в конце концов! Ни один мой офицер не говорит на языке страны, а на украинские части это производит самое отрицательное впечатление. Прохаю ласково.
Шервинский. Слухаю, ваша светлость. Дежурный адъютант корнет… князь… (В сторону.) Черт его знает, как «князь» по-украински!.. Черт! (Вслух.) Новожильцев, временно исполняющий обязанности… Я ду́маю… дума́ю… думова́ю…
Гетман. Говорите по-русски!
Сцена абсурдна: гетман требует украинского языка от офицеров, которые его не знают, — а сам в критический момент переходит на русский. Но абсурд направлен не только на конкретного гетмана. Он направлен на саму идею, что офицерская элита — носители русской культуры, русского образования, русской военной традиции — должна говорить на украинском языке. Булгаков показывает это как нелепость, как «безобразие» — причем это слово вкладывает в уста самого гетмана.
Политическая позиция Булгакова — через уста героев — была недвусмысленной: «Все мерзавцы. И гетман, и Петлюра. Но Петлюра, кроме того, еще и погромщик; Ни в коем случае не может быть на стороне Петлюры интеллигентный человек». Обе формулы важны. Первая — обоюдное осуждение. Вторая — категорическое: позиция, согласно которой поддержка украинского национального движения несовместима с интеллигентностью. «Интеллигентный человек» у Булгакова — это человек русской культуры, русского образования, русской литературы. В этой системе координат украинский национализм — не политическая альтернатива, а отступничество.
Очерк «Киев-город» (1923) — публицистический текст, где автор и рассказчик практически совпадают. И здесь Булгаков уже без прикрытия художественного вымысла пишет: «
Я с уважением отношусь ко всем языкам и наречиям, но тем не менее киевские вывески необходимо переписать. Нельзя же, в самом деле, отбить в слове «гомеопатическая» букву «я» и думать, что благодаря этому аптека превратится из русской в украинскую.
Фраза «с уважением отношусь ко всем языкам и наречиям» звучит как дежурная оговорка, после которой следует суть: украинизация — это хаос, бессмыслица, «молошна», «молчна», «молочарня» и «молошная» вместо «молочной». Нормы нет — и, по логике Булгакова, ее и быть не может, потому что украинский язык в городском обиходе — искусственное образование.
«Нужно, наконец, условиться, как будет называться то место, где стригут и бреют граждан: "голярня", "перукарня", "цирульня" или просто-напросто "парикмахерская"!». «Парикмахерская» — русское слово — ставится как естественная, нормальная альтернатива трем украинским неологизмам, которые описаны как абсурдные. Булгаков не обсуждает, какой из украинских вариантов лучше — он предлагает русское слово как решение.
Финал «Киева-города» — пожелание, которое невозможно истолковать двусмысленно: «Город прекрасный, город счастливый. Над разлившимся Днепром, весь в зелени каштанов, весь в солнечных пятнах… Его отстроят, опять закипят его улицы, и станет над рекой, которую Гоголь любил, опять царственный город. А память о Петлюре да сгинет». «Царственный город» — Киев возвращается в русскую орбиту, становится русским городом. Петлюра — и все, что он олицетворял, — должен быть забыт.
Булгаков любил Киев — но это была любовь к русскому Киеву, к Киеву русской интеллигенции, русской культуры, русской военной традиции. «Царственный город» — его формула, и она означает город, принадлежащий русской цивилизации. Украина как политический проект, украинский язык как государственный инструмент, украинская государственность как идея — все это в текстах Булгакова описано единой системой оценок: «гнусная комедия», «гнусный язык, которого и на свете-то не существует», «мразь с хвостами на головах», «волшебная, воображаемая Украина», «нечистая сила», «мерзавцы».
Можно спорить, насколько мнение героев совпадает с мнением автора. Но очерк «Киев-город» — это публицистика, где маски нет. И там Булгаков сам, от своего лица, называет украинизацию хаосом, а память о Петлюре — тем, что должно сгинуть.
Петлюра (в центре) на военном митинге в Киеве, 1917 г.
Крещатик в Киеве, 1918 г.
Петлюровцы в Киеве, 1918 г.
Сцена из спектакля «Дни Турбиных» в постановке Московского Художественного академического театра. 1926 г.