Михаил Булгаков | «Белая гвардия» и «Дни Турбиных» | Украина и украинский язык в романе «Белая гвардия» и пьесе «Дни Турбиных»

Роман «Белая гвардия» (1922–1924) и пьеса «Дни Турбиных» (1925–1926) — два произведения Булгакова, в которых неприятие Украины как политического проекта и украинского языка как навязанной культурной нормы звучит с предельной откровенностью. Между романом и пьесой есть различия: первый шире исторически, вторая концентрированнее драматургически. Но оба текста — это единый обвинительный акт против украинизации, и оба на протяжении уже ста лет вызывают яростную полемику.

Булгаков задумывал эпопею, охватывающую события Гражданской войны и эмиграции. Хотя замысел был сужен, роман вышел далеко за пределы квартиры на Алексеевском спуске. По масштабу и композиции Булгаков ориентировался на «Войну и мир» Толстого — с тем же противопоставлением семейной жизни и исторических бурь, с тем же мотивом вещих снов и апокалиптической символики. Владимирский крест над Киевом играет ту же роль, что и небо Аустерлица.

Но там, где у Толстого — народная война за отечество, у Булгакова — катастрофа, вызванная именно украинским национальным проектом. Семья Турбиных разрушается не большевиками в первую очередь, а петлюровщиной и гетманщиной — тем, что Город, русский по культуре и быту, был насильственно втиснут в рамки «незалежной Украины».

Главный монолог об украинизации в «Белой гвардии» принадлежит старшему Турбину — Алексею. В романе он врач (в отличие от пьесы, где он полковник-артиллерист), и его речь — это крик очевидца, пережившего катастрофу:

Я б вашего гетмана, — кричал старший Турбин, — за устройство этой миленькой Украины повесил бы первым! Хай живе вільна Україна від Києва до Берлина! Полгода он издевался над русскими офицерами, издевался над всеми нами. Кто запретил формирование русской армии? Гетман. Кто терроризировал русское население этим гнусным языком, которого и на свете-то не существует? Гетман. Кто развел всю эту мразь с хвостами на головах? Гетман. А теперь, когда ухватило кота поперек живота, так начали формировать русскую армию?

И дальше — ключевая мысль о том, что гетман упустил исторический шанс, променяв русскую военную силу на фальшивую украинизацию:

Да ведь если бы с апреля месяца он вместо того, чтобы ломать эту гнусную комедию с украинизацией, начал бы формирование офицерских корпусов, мы бы взяли теперь Москву. Поймите, что здесь, в Городе, он набрал бы пятидесятитысячную армию, и какую армию! Отборную, лучшую, потому что все юнкера, все студенты, гимназисты, офицеры, а их тысячи в Городе, все пошли бы с дорогою душой.

«Гнусная комедия с украинизацией» — булгаковское выражение, и брошено оно как приговор. Украинский язык здесь назван «гнусным языком, которого и на свете-то не существует» — то есть не языком в лингвистическом смысле, а искусственной конструкцией, выдуманной политиками. Турбин не различает язык и политику: для него украинизация — это и есть террор против русского населения.

Самый знаменитый комический эпизод — про «кота» и «кита» — направлен против приспособленцев, сменивших язык ради карьеры:

Сволочь он, — с ненавистью продолжал Турбин, — ведь он же сам не говорит на этом проклятом языке! А? Я позавчера спрашиваю этого каналью, доктора Курицького, он, извольте ли видеть, разучился говорить по-русски с ноября прошлого года. Был Курицкий, а стал Курицький… Так вот спрашиваю: как по-украински «кот»? Он отвечает «кит». Спрашиваю: «А как кит?» А он остановился, вытаращил глаза и молчит. И теперь не кланяется.

И реплика Николки, доводящая сцену до полного абсурда:

Слова «кит» у них не может быть, потому что на Украине не водятся киты, а в России всего много. В Белом море киты есть…
В ранней редакции романа Алексей Турбин добавлял еще одну жесткую фразу брату: «Я тебя покорнейше прошу не говорить на этом языке». В окончательную редакцию она не вошла — возможно, автор счел ее слишком категоричной. Но сам факт, что такая реплика существовала, показывает, что для Булгакова украинский язык был не просто объектом сатиры, а чем-то, чего следовало избегать.

Еще один персонаж-приспособленец — Сергей Тальберг, муж Елены. Николка однажды застает его за странным занятием:

Николка Турбин однажды улыбнулся, войдя в комнату Тальберга. Тот сидел и писал на большом листе бумаги какие-то грамматические упражнения, а перед ним лежала тоненькая, отпечатанная на дешевой серой бумаге книжонка: «Игнатий Перпилло — Украинская грамматика».

Тальберг — кадровый офицер генерального штаба, мгновенно перестроившийся под гетманскую власть, надевший «клиновидные, гетманского военного министерства погоны» и заговоривший о том, что «мы отгорожены от кровавой московской оперетки». Украинский язык для него — не убеждение, а инструмент выживания и предательства. Булгаков ставит знак равенства между изучением украинского языка и моральной капитуляцией.

Противоположность «мовным оборотням» — персонажи, для которых суржик естественен. Сотник Галаньба, один из петлюровских командиров:

Он говорил на страшном и неправильном языке — смеси русских и украинских слов — языке, знакомом жителям Города, бывающим на Подоле, на берегу Днепра, где летом пристань свистит и вертит лебедками, где летом оборванные люди выгружают с барж арбузы…

Галаньба — жестокая фигура: он убивает подрядчика Фельдмана одним взмахом шашки. Язык Галаньбы — не объект насмешки, а социальный маркер: это речь низов, речь Подола, речь, которая несет в Город насилие и разрушение. Суржик у Булгакова — не культурное явление, а язык хаоса, пришедший из деревни в цивилизованный русский Город.

Одна из самых выразительных характеристик социальной базы петлюровщины:

В этих же городишках народные учителя, фельдшера, однодворцы, украинские семинаристы, волею судеб ставшие прапорщиками, здоровенные сыны пчеловодов, штабс-капитаны с украинскими фамилиями… все говорят на украинском языке, все любят Украину волшебную, воображаемую, без панов, без офицеров-москалей…

И дальше — дополнение, которое часто опускают:

И тысячи бывших пленных украинцев, вернувшихся из Галиции. Это в довесочек к десяткам тысяч мужичков?.. О-го-го!

«Волшебная, воображаемая» — Булгаков не случайно выбирает эти слова. Украина для этих людей — фантазия, не имеющая отношения к реальности. А реальность — это Галиция, австрийские военнопленные, которых Булгаков считает пусковым механизмом катастрофы. Украинский национализм в его изображении — не органическое движение, а занесенная извне инфекция.

В «Белой гвардии» Петлюра практически не появляется как живой персонаж. Он — безликая сила, фантом:

Миф. Миф Петлюра. Его не было вовсе. Это миф, столь же замечательный, как миф о никогда не существовавшем Наполеоне, но гораздо менее красивый.

Его имя завораживает горожан, как заклинание. Номер камеры, из которой Петлюру освободили, — 666, «число Зверя». А в финале романа, в вещем сне Алексея Турбина, Петлюра уподобляется нечистой силе:

Петурра!.. Петурра… Петурра… храпит Алексей… Но Петурры уже не будет… Не будет, кончено. Вероятно, где-то в небе петухи уже поют, предутренние, а значит, вся нечистая сила растаяла, унеслась, свилась в клубок в далях за Лысой горой и более не вернется. Кончено.

Лысая гора — место шабаша ведьм в славянской мифологии, под Киевом. Петлюра для Булгакова — не политический деятель, а явление того же порядка, что и бесовщина. Украинское национальное движение в его изображении — не политика, а темная стихия.

Один из самых выразительных моментов романа — реплика из толпы на Софийской площади: «Це вам не Россия, добродію». Эту фразу Булгаков вплетает в ткань романа как удар, после которого уже невозможно игнорировать, что Город — не просто «мать городов русских», но место, где живут люди с другим самосознанием. Для Турбиных это — столкновение с реальностью, от которой их защищали кремовые шторы. Булгаков фиксирует этот разрыв без сочувствия к украинской стороне: «Це вам не Россия» — констатация чуждости, не призыв к пониманию.

Финал «Белой гвардии» — один из самых пронзительных пассажей во всей русской литературе о Гражданской войне:

А зачем оно было? Никто не скажет. Заплатит ли кто-нибудь за кровь? Нет. Никто. Просто растает снег, взойдет зеленая украинская трава, заплетет землю… выйдут пышные всходы… задрожит зной над полями, и крови не останется и следов. Дешева кровь на червонных полях, и никто выкупать ее не будет. Никто.

Слово «украинская» здесь — не политическое, а географическое. Земля, на которой пролита кровь, для Булгакова — украинская, но не Украина. Различие принципиально: территория — да, государство — нет.

Пьеса «Дни Турбиных» — не сценическая версия романа, а отдельное произведение. Булгаков работал над ней почти два года, создав три основные редакции. Исторический фон почти полностью убран — действие сосредоточилось внутри дома Турбиных, «за кремовыми шторами».

Главное отличие: в романе Алексей Турбин — врач и автобиографический двойник Булгакова, который остается жив. В пьесе он — полковник, геройски гибнущий в перестрелке с петлюровцами. Булгаков соединил в одном персонаже трех героев романа: доктора Турбина, полковника Малышева и полковника Най-Турса. Смерть полковника Турбина — жертвоприношение на алтарь белой идеи. Вместо горького «покорения воле народа» — трагический жест сопротивления.

Самая знаменитая сцена «Дней Турбиных», связанная с украинским языком, — диалог гетмана Скоропадского и поручика Шервинского во втором действии. Гетман требует, чтобы адъютанты докладывали по-украински, за несколько минут до собственного бегства:

Гетман. Я давно уже хотел поставить на вид вам и другим адъютантам, что следует говорить по-украински. Это безобразие, в конце концов! Ни один мой офицер не говорит на языке страны, а на украинские части это производит самое отрицательное впечатление. Прохаю ласково.
Шервинский. Слухаю, ваша светлость. Дежурный адъютант корнет… князь… (В сторону.) Черт его знает, как «князь» по-украински!.. Черт! (Вслух.) Новожильцев, временно исполняющий обязанности… Я ду́маю… дума́ю… думова́ю…
Гетман. Говорите по-русски!

Сцена работает на нескольких уровнях. Во-первых — политический абсурд: за минуту до краха режима гетман заботится о том, чтобы адъютанты произносили «князя» по-украински. Во-вторых — лингвистический фарс: блестящий оперный певец Шервинский не знает ни слова по-украински, но отчаянно пытается выдавить из себя «думоваю». В-третьих — и это главное — гетман сам обрывает украинскую речь и переходит на русский. Украинский язык не выдерживает даже минутного применения: он нежизнеспособен даже в устах того, кто его навязывает.

В «Белой гвардии» украинская тема развернута широко: суржик Галаньбы, «мовные оборотни» вроде Курицького, «Украинская грамматика» Тальберга, описание социальной базы петлюровщины, монолог о «гнусной комедии». Роман дает панораму — от крестьянских бунтов до немецкой оккупации, от погромов до большевистского наступления. Украинизация показана как системный, многоуровневый процесс разрушения русской культуры Киева.

В «Днях Турбиных» украинская тема концентрируется в двух точках: сцена гетмана с Шервинским (сатира на украинизацию) и реплики о Петлюре как о «мифе» и «черном тумане». Исторический фон почти исчезает — но именно благодаря этому пьеса становится иносказанием: дом Турбиных — это русская культура, осажденная украинизацией.

Еще одно отличие: в пьесе Мышлаевский в финале заявляет, что готов пойти к большевикам — «все равно, куда, лишь бы русскую армию восстановили». В романе он стремится на Дон. Это изменение — уступка цензуре, но и переосмысление: пьеса заканчивается не поражением, а перерождением. Враг не большевики — враг украинизация, и с этим врагом нельзя договориться.

Премьера «Дней Турбиных» в МХАТе состоялась 5 октября 1926 года и имела триумфальный успех. Зрители плакали. Но критика обрушилась немедленно. 12 февраля 1929 года Сталин встретился с делегацией украинских писателей и партийных работников. Стенограмма сохранилась и опубликована. Разговор с самого начала пошел о «Днях Турбиных».

Сталин защищал пьесу:

Дни Турбиных — это величайшая демонстрация в пользу всесокрушающей силы большевизма… Я против того, чтобы огульно отрицать все в «Днях Турбиных»… Вы требуете от Булгакова, чтобы он был коммунистом — этого нельзя требовать.

Украинские писатели требовали запрета. Начальник Главискусства Украины Петренко-Левченко заявил:

Мы хотим, чтобы наше проникновение в Москву имело бы своим результатом снятие этой пьесы.

Один из участников добавил:

Когда я смотрел «Дни Турбиных», мне прежде всего бросилось то, что большевизм этих людей побеждает не потому, что он есть большевизм, а потому, что он делает единую великую неделимую Россию. Это концепция, которая бросается всем в глаза.

И еще:

Стало почти традицией в русском театре выводить украинцев какими-то дураками или бандитами.

Секретарь ЦК ВКП(б) Лазарь Каганович поддержал украинских коллег: «Единая неделимая выпирает».

Пьеса была запрещена в апреле 1929 года. Булгаков в письме к правительству СССР написал: «Ныне я уничтожен». Но уже в январе 1932 года, когда политика украинизации начала сворачиваться, Сталин по личному распоряжению вернул пьесу на сцену. Всего в 1926–1941 годах «Дни Турбиных» прошли 987 раз. Булгаков писал другу Попову: «Правительство СССР отдало по МХТу замечательное распоряжение: пьесу "Дней Турбиных" возобновить. Для автора этой пьесы это значит, что ему — автору — возвращена часть его жизни».

Резюмируя по двум текстам:

Украинский язык как политический конструкт. «Гнусный язык, которого и на свете-то не существует» — характеристика, данная не из невежества, а из принципиальной позиции: украинский язык в его тогдашнем, искусственно нормируемом виде — продукт политики, а не органического развития.

Насильственная украинизация. Административное насаждение украинского языка в русскоязычной среде показано как фарс в обоих текстах. Сцена гетмана и Шервинского — классика сатиры на этот феномен: гетман требует украинского доклада и тут же обрывает: «Говорите по-русски!»

«Мовные оборотни». Люди, которые мгновенно меняют язык ради карьеры — Курицкий, ставший Курицьким, или Тальберг с его «Украинской грамматикой». Смена языка равна моральному предательству.

Политический проект «Украины без офицеров-москалей». Национальное строительство, основанное на ненависти к России — «какой бы она ни была, большевистская ли, царская или еще какая». «Волшебная, воображаемая Украина» — формула, в которой нет ничего, кроме горькой иронии.

Суржик как язык насилия. Не как лингвистическое явление, а как речь жестокости и хаоса, пришедших из деревни в Город. Галаньба убивает шашкой — и говорит на суржике. Эти два факта для Булгакова связаны.

Петлюровщина как бесовщина. Петлюра — «миф», «число Зверя», нечистая сила, тающая на рассвете. Украинское национальное движение в его изображении — не политика, а темная стихия.

И в финале «Белой гвардии» — единственный момент, где горечь заменяет гнев: «Просто растает снег, взойдет зеленая украинская трава…»

«Украинская» — не «малороссийская», не «южнорусская», а именно «украинская». Но трава — не государство. Земля, на которой пролита кровь, для Булгакова — украинская. Украина как политический проект, как навязанный язык, как режим — отвергнута безоговорочно.