Вернуться к Сочинения

Белая гвардия (вторая редакция)

Пьеса в четырех действиях

Вторая редакция

Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918...

Действующие лица

Турбин Алексей Васильевич — полковник-артиллерист, 30 лет.

Турбин Николка — его брат, 18 лет.

Тальберг Елена Васильевна — их сестра, 24-х лет.

Тальберг Владимир Робертович — генштаба полковник, ее муж, 35 лет.

Мышлаевский Виктор Викторович — штабс-капитан, артиллерист, 28 лет.

Шервинский Леонид Юрьевич — поручик, личный адъютант гетмана.

Студзинский Александр Брониславович — капитан, 29 лет.

Лариосик — житомирский кузен, 21 года.

Лисович Василий Иванович по прозвищу «Василиса» — домовладелец, 45 лет.

Ванда Степановна — его жена, 39 лет.

Гетман всея Украины.

Болботун — командир 1-й конной петлюровской дивизии.

Галаньба — сотник-петлюровец.

Ураган — бандит.

Кирпатый — сифилитик.

Бандит в дворянской фуражке.

Фон Шратт — германский генерал.

Фон Дуст — германский майор.

Врач германской армии.

Дезертир — сечевик.

Человек с корзиной.

Камер-лакей.

Еврей.

Максим — гимназический педель, 60 лет.

Гайдамак — телефонист.

Первый офицер.

Второй офицер.

Третий офицер.

Юнкера и гайдамаки.

Первое, второе и третье действия происходят зимой 1918 года, четвертое действие — в начале 1919 года. Место действия — город Киев.

Акт первый

Картина 1-я

Квартира Турбиных. Вечер. В камине огонь. При открытии занавеса часы бьют 9 раз и нежно играют менуэт Боккерини Алексей склонился над бумагами Николка с Гитарой.

Николка (играет на гитаре и поет).

Хуже слухи каждый час.
Петлюра идет на нас!
Пулеметы мы зарядили,
По Петлюре мы палили.
Пулеметчики-чики-чики...
Голубчики-чики-чики...
Выручали вы нас, молодцы!

Алексей. Черт тебя знает, что ты поешь! Кухаркины песни! Пой что-нибудь порядочное.

Николка. Зачем кухаркины? Это я сам сочинил, Алеша. (Поет.)

Хошь ты пой, хошь не пой,
В тебе голос не такой!
Есть такие голоса,
Дыбом встанут волоса...

Алексей. Это как раз к твоему голосу и относится!

Николка. Алеша, это ты напрасно, ей-богу. У меня есть голос, правда, не такой как у Шервинского, но все-таки довольно приличный. Драматический, вернее всего баритон. Леночка, а Леночка! Как по-твоему — есть у меня голос?

Елена (из своей комнаты). У кого? У тебя? Нет никакого!

Николка. Это она расстроилась, потому так и отвечает. А между тем, Алеша, мне учитель пения говорил: «Вы бы, говорит, Николай Васильевич, в опере, в сущности, могли петь, если бы не революция».

Алексей. Дурак твой учитель пения.

Николка. Я так и знал. Полное расстройство нервов в турбинском доме. У меня голоса нет, а вчера еще был. Учитель пения дурак, и вообще — пессимизм. А я по своей натуре более склонен к оптимизму. (Трогает струны.) Хотя ты знаешь, Алеша, я сам начинаю беспокоиться. Девять часов уже, а он сказал, что днем приедет. Уж не случилось ли чего-нибудь с ним?

Алексей. Ты потише говори.

Николка. Вот комиссия, Создатель, быть замужней сестры братом.

Елена. Который час в столовой?

Николка. Э... девять. Наши часы вперед, Леночка.

Елена. Не сочиняй, пожалуйста.

Николка. Ишь, волнуется. (Напевает.)

Туманно, ах как все туманно...

Алексей. Не надрывай ты мне душу, пожалуйста. Пой веселую.

Николка (поет).

Здравствуйте, дачники,
Здравствуйте, дачницы,
Съемки у нас уж давно начались...
Гой песнь моя, любимая...
Буль-буль-буль бутылочка
Казенного вина...
Бескозырки тонные,
Сапоги фасонные,
То юнкера гвардейцы идут...

Электричество внезапно гаснет Громадный хор за сценой в тон Николке поет проходя: «Бескозырки тонные» и т. д.

Алексей. Лена, свечи у тебя есть?

Елена. Да, да.

Алексей. Черт их возьми. Каждую минуту тухнут...

Елена (входя со свечой). Тише, погодите. (Прислушивается Электричество вспыхивает. Елена тушит свечу. Далекий пушечный выстрел.)

Николка. Странно, как близко. Впечатление такое, будто бы под Святошином. Интересно, что там происходит. Алеша, может быть, ты пошлешь меня узнать, в чем дело в штабе? Я бы съездил.

Алексей. Сиди, пожалуйста, смирно!

Николка. Слушаю, г-н полковник. Я, собственно, потому, что, знаешь ли, бездействие обидно несколько... Там люди дерутся... Хоть бы дивизион наш был скорее готов...

Алексей. Когда мне понадобятся твои советы в подготовке дивизиона — я тебе сам скажу.

Николка. Виноват, г-н полковник.

Елена. Алеша, где же мой муж?

Алексей. Приедет, Леночка. (Звонок.)

Николка. Ну вот он, я же говорил. (Бежит открывать.) Кто там?

Мышлаевский (за сценой). Открой, ради Бога, скорей.

Алексей. Нет, это не Тальберг.

Николка (впуская Мышлаевского в переднюю). Да это ты, Витенька.

Мышлаевский. Ну я, конечно, чтоб меня раздавило. Никол, бери винтовку, пожалуйста. Вот дьяволова мать.

Алексей. Да это Мышлаевский...

Елена. Виктор, откуда ты?

Мышлаевский. Ох, здравствуй, Лена. Сейчас. Ох... Осторожней вешай, Никол. В кармане бутылка водки. Не разбей. Здравствуйте, все здравствуйте. Ох, из-под Красного Трактира. Позволь, Лена, ночевать. Не дойду домой. Совершенно замерз.

Елена. Ах, Боже мой, конечно. Иди скорей к огню. (Ведут)

Мышлаевский. Ох... ох... ох...

Алексей. Что же, они валенки не могли дать, что ли?

Мышлаевский. «Валенки!» Это такие сукины сыны.

Елена. Вот что: там ванная сейчас топится. Вы его раздевайте поскорее, а я ему белье приготовлю. (Уходит.)

Мышлаевский. Голубчики, сними, сними...

Николка. Сейчас, сейчас. (Снимает с Мышлаевского сапоги.)

Мышлаевский. Легче, братик, ох легче! Водки бы мне выпить. Водочки!

Алексей. Сейчас дам.

Мышлаевский. Пропали пальцы к чертовой матери, пропали, это ясно.

Алексей. Ну что ты! Отойдут. Николка, растирай ему ноги водкой.

Мышлаевский. Так я и позволю ноги водкой растирать! Три рукой. Больно!.. Больно!.. Легче.

Николка. Тс... тс... как замерз капитан.

Елена (появляется с халатом и туфлями). Сейчас же в ванную его. На! Эх бедняга!

Мышлаевский. Дай тебе Бог здоровья, Леночка, а равно и богатства. Дай-ка водки еще! (Пьет.)

Алексей. Снимай с него френч. (Помогают переодеться Мышлаевскому.)

Николка. Что, согрелся, капитан?

Мышлаевский. Легче стало.

Николка. Ты скажи, что там под Трактиром делается?

Мышлаевский. Метель под Трактиром. Вот что там. И я бы эту метель, мороз, немцев мерзавцев и Петлюру...

Алексей. Зачем, не понимаю, вас под Трактир погнали?

Мышлаевский. А мужички там еще под Трактиром. Вот эти самые богоносцы окаянные, сочинения господина Достоевского.

Николка. Да неужели? А в газетах пишут, что мужички на стороне Гетмана.

Мышлаевский. Что ты, юнкер, мне газеты тычешь? Я бы всю эту вашу газетную шваль перевешал бы на одном суку! Я сегодня утром, лично, на разведке напоролся на одного деда и спрашиваю: «Где же ваши хлопцы? Деревня точно вымерла». А он-то сослепу не разглядел, что у меня погоны под башлыком и отвечает: «Уси побигли до Петлюры».

Николка. Ой-ой-ой.

Мышлаевский. Вот именно: «Ой-ой-ой». Взял я этого богоносца хрена за манишку и говорю: «Уси побигли до Петлюры». Вот я тебя сейчас пристрелю, старую... Ты у меня узнаешь, как до Петлюры бегать. Ты у меня сбегаешь в царствие небесное... у меня сбегаешь в царствие небесное...

Николка. Ты его пристрелил, капитан?

Алексей. Надеюсь, что нет.

Мышлаевский. Нужен он мне очень. Я ему говорю: «Идите, говорю, к лешему. Но только пискни мне про Петлюру еще раз». Святой землепашец версты полторы летел как заяц.

Николка смеется.

Алексей. Смешного тут очень мало, юнкер! Как же ты в город попал?

Мышлаевский. Сменили сегодня, слава тебе, Господи. Пришла пехотная дружина. Скандал я в штабе на посту устроил. Жутко было. Они там сидят, коньяк в вагоне пьют. Я говорю, вы сидите с гетманом во дворце, артиллерийских офицеров вышибли в сапогах на мороз с мужичьем перестреливаться. Не знали, как от меня отделаться. Мы, говорят, командируем вас, капитан, по специальности, в любую артиллерийскую часть. Поезжайте в город. Я и поехал на паровозе... совершенно обледенел. Алеша, возьми меня к себе.

Алексей. С удовольствием! Я и сам хотел тебя вызвать. Я тебе первую батарею дам.

Мышлаевский. Благодетель!

Николка. Ура!!! Все вместе будем. Студзинский старшим офицером. Прелестно!

Мышлаевский. Вы где стоите?

Николка. Александровскую гимназию заняли. Мы уж готовы, Витенька, завтра или послезавтра можно выступать.

Мышлаевский. Не терпится тебе, я вижу, юнкер, чтобы Петлюра тебе по затылку трахнул1.

Николка. Ну, это еще кто кого!

Елена (появляется). Ну, Виктор, отправляйся. Иди мойся.

Мышлаевский. Лена ясная, позволь я за твои хлопоты тебя обниму и поцелую.

Елена. На простыню.

Мышлаевский. Как ты думаешь, Леночка, мне сейчас водки выпить или уже потом, за ужином сразу?

Елена. Вне всякого сомнения за ужином. Иди, иди. Мужа моего ты там где-нибудь не видел? Муж пропал.

Мышлаевский. Что ты, Леночка, найдется. Он сейчас приедет.

Уходит. Начинается непрерывный звонок.

Николка. Ну, вот он, он. (Бежит в переднюю.)

Алексей. Господи, что это за звонок?

Николка открывает дверь.

Лариосик (появляется в передней с чемоданом и узлом). Вот я и приехал. Со звонком я у вас что-то сделал.

Николка. Это вы кнопку вдавили. (Выбегает за дверь.)

Лариосик. Ах, Боже мой, простите ради Бога. Вот я и приехал. Здравствуйте, глубокоуважаемая Елена Васильевна. Я вас сразу узнал по карточкам. Мама просит вам передать ее самый горячий привет. (Звонок прекращается. Входит Николка.) А равно также и Алексею Васильевичу.

Алексей. Мое почтенье.

Лариосик. Здравствуйте, Николай Васильевич, я так много о вас слышал. Вы удивлены, я вижу. Позвольте вам вручить письмо — оно вам все объяснит. Мама мне сказала, чтобы я даже не раздевался, а прежде всего дал бы вам прочитать письмо.

Елена. Какой неразборчивый почерк.

Лариосик. Да, ужасно! Разрешите лучше мне, я сам прочитаю. У мамы такой почерк, что она иногда напишет и потом сама не понимает, что она такое написала. У меня тоже такой почерк. Это у нас наследственное. (Читает.) «Милая, милая Леночка, посылаю я вам моего мальчика прямо по-родственному, приютите и согрейте его, как вы умеете это делать. Ведь у вас такая громадная квартира...» Мама очень любит и уважает вас, а равно и Алексея Васильевича. (Читает.) «Мальчуган поступает в Киевский университет. С его способностями...» Ах уж эта мама. Гм... гм... «...невозможно сидеть в Житомире и терять время. Содержание я вам буду переводить аккуратно. Мне не хотелось бы, чтобы мальчуган, привыкший к семье, жил у чужих людей. Но я очень спешу. Сейчас идет санитарный поезд. Он сам вам все расскажет». Гм... вот и все.

Алексей. Позвольте узнать, с кем я имею честь говорить?

Лариосик. С кем? Вы не знаете меня?

Алексей. К сожалению, не имею удовольствия.

Лариосик. Боже мой! И вы, Елена Васильевна?

Елена. И я тоже не знаю.

Лариосик. Боже мой, это прямо колдовство. Да ведь мама в телеграмме все написала. Мама дала вам телеграмму в шестьдесят три слова.

Николка. Шестьдесят три слова! Ой-ой-ой!

Елена. Мы никакой телеграммы не получали.

Лариосик. Боже мой, какой скандал! Простите меня, пожалуйста. Я думал, что меня ждут и, прямо, не раздеваясь... Извините, я, кажется, что-то раздавил. Я ужасный неудачник.

Алексей. Да вы, будьте добры, скажите, как ваша фамилия?

Лариосик. Ларион Ларионович Суржанский.

Елена. Вы — Лариосик, житомирский кузен?

Лариосик. Ну да!

Елена. И вы что? К нам приехали?

Лариосик. Да! Но видите ли, я думал, что вы меня ждете, после маминой телеграммы. А раз так... Простите, пожалуйста, я наследил вам на ковре... я сейчас поеду в какой-нибудь отель.

Елена. Какие теперь отели?! Погодите — вы прежде всего раздевайтесь.

Алексей. Да вас никто не гонит. Снимайте пальто, пожалуйста.

Лариосик. Душевно вам признателен.

Николка. Вот здесь, пожалуйста. Пальто можете повесить в передней.

Лариосик. Душевно вам признателен. Как у вас хорошо в квартире.

Алексей. В первый раз такого парня вижу.

Елена (шепотом.) Ну что ж, Алеша, надо будет его оставить. Он симпатичный. Ты ничего не будешь иметь против, если мы его в библиотеке поместим, все равно комната пустует. (Лариосик входит.) Вот что, Ларион Ларионович, прежде всего в ванну. Там уже есть один, — капитан Мышлаевский... А то, знаете ли, после поезда...

Лариосик. Душевно вам признателен. Ведь я одиннадцать дней ехал от Житомира до Киева.

Николка. Ой-ой-ой!.. Одиннадцать дней!

Лариосик. Ужас, ужас. Это такой кошмар...

Елена. Ну пожалуйте.

Лариосик. Душевно вам... Ах, извините, Елена Васильевна, я не могу идти в ванну.

Алексей. Почему?

Лариосик. Извините, пожалуйста, дело вот в чем: какие-то злодеи украли у меня в санитарном поезде чемодан с бельем. Я ужасный неудачник. Чемодан с книжками и рукописями оставили, а белье все пропало.

Елена. Ну, это беда поправимая.

Николка. Я дам, я дам.

Лариосик (интимно Николке). Рубашка, впрочем, у меня здесь, кажется, есть одна. Я в нее собрание сочинений Чехова завернул, а вот не будете ли вы добры дать мне кальсоны?

Николка. С удовольствием. Они вам будут велики, но мы их заколем английскими булавками.

Лариосик. Душевно вам признателен.

Елена. Мы вас устроим, Ларион Ларионович, в библиотеке. Николка, проводи.

Николка. Пожалуйте за мной. (Уходит с Лариосиком.)

Алексей. Вот тип! Я бы его остриг прежде всего. (Звонок.) Ну, уж я не берусь угадывать кто это. Ну, Леночка, я пойду к себе. У меня еще масса дел, а мне здесь мешают. (Уходит.)

Елена. Кто там?

Тальберг (за сценой). Я... Я... Открой, пожалуйста.

Елена (открывает и впускает Тальберга). Слава Богу! Где же ты пропадал? Я так волновалась.

Тальберг. Не целуй меня с холоду. Ты можешь простудиться.

Елена. Где же ты был?

Тальберг. В германском штабе задержали. Важные дела.

Елена. Ну иди, иди скорей, грейся. Сейчас чай будем пить.

Тальберг. Не надо чаю, Лена, погоди. Позвольте, чей это френч?

Елена. Мышлаевского. Он только что приехал, с позиций, совершенно замороженный...

Тальберг. Все-таки можно прибрать.

Елена. Я сейчас. (Вешает френч на дверь.) Ты знаешь, еще новость. Сейчас неожиданно приехал мой кузен из Житомира, знаменитый Лариосик.

Тальберг. Я так и знал.

Елена. Алексей оставил его у нас. В библиотеке.

Тальберг. Я так и знал. Недостаточно одного синьора Мышлаевского. Появляются еще какие-то Житомирские кузены! Не дом, а постоялый двор! Я решительно не понимаю Алексея.

Елена. Володя, ты просто устал и в дурном расположении духа. Не могу понять — что тебе сделал Мышлаевский. Он очень хороший пьяница.

Тальберг. Замечательно хороший. Трактирный завсегдатай.

Елена. Володя!

Тальберг. Впрочем, сейчас не до Мышлаевского. Вот что, Елена, случилась важная вещь.

Елена. Что такое?

Тальберг. Немцы оставляют гетмана на произвол судьбы.

Елена. Володя, да что ты? Откуда ты узнал?

Тальберг. Только что под строгим секретом, в германском штабе. Никто не знает, даже сам гетман.

Елена. Что же теперь будет?

Тальберг. Что теперь будет?.. Гм... Половина десятого... так-с... Что теперь будет?.. Лена.

Елена. Что ты говоришь?

Тальберг. Я говорю, Лена...

Елена. Ну что «Лена»...

Тальберг. Лена, мне сейчас нужно бежать.

Елена. Бежать? Куда?

Тальберг. В Берлин. Гм... без двадцати девяти десять. Дорогая моя, ты знаешь, что меня ждет в случае, если русская армия не отобьет Петлюру и он придет в Киев.

Елена. Тебя можно будет спрятать.

Тальберг. Миленькая моя, как можно меня спрятать? Я не иголка. Нет человека в городе, который не знал бы меня. Спрятать помощника военного министра при гетмане! Не могу же я, подобно синьору Мышлаевскому, сидеть без френча в чужой квартире. Меня отличнейшим образом найдут.

Елена. Постой, я не пойму, как же бежать? Значит, мы оба должны уехать?

Тальберг. В том-то и дело, что нет. Сейчас выяснилась ужасная картина. Город обложен со всех сторон. И единственный способ выбраться — в германском штабном поезде. Женщин они не берут. Мне одно место дали благодаря моим связям.

Елена. Другими словами — ты хочешь уехать один?

Тальберг. Дорогая моя — «не хочу», а иначе не могу. Десять часов без двадцати пяти минут. Пойми, катастрофа! Поезд идет через полтора часа. Решай, и как можно скорей.

Елена. Как можно скорей. Через полтора часа. Тогда я решаю — уезжай.

Тальберг. Ты умница. Я всегда это утверждал. Что я хотел еще сказать? Да, что ты умница. Впрочем, это я уже сказал.

Елена. На сколько времени мы расстаемся?

Тальберг. Я думаю — месяца на два. Я только пережду в Берлине всю эту кутерьму, а когда гетман вернется...

Елена. А если он совсем не вернется?

Тальберг. Этого не может быть. Даже если немцы оставят Украину, Антанта займет ее и восстановит гетмана. Европе нужна гетманская Украина, как кордон от московских большевиков. Ты видишь, я все рассчитал.

Елена. Да, я вижу. Но только вот что: как же так — гетман ведь еще тут. Наши формируются в армию, а ты, вдруг, бежишь на глазах у всех. Ловко ли это будет?

Тальберг. Милая, это наивно! Я тебе говорю по секрету... «я бегу», потому что знаю, что ты этого никогда никому не скажешь. Полковники генштаба не бегают — они ездят в командировку. В кармане у меня командировка в Берлин от гетманского министерства. Что, недурно?

Елена. Очень недурно. А что же будет с ними, со всеми?

Тальберг. Позволь тебя поблагодарить за то, что сравниваешь меня со всеми. Я не все.

Елена. Ты же предупреди братьев.

Тальберг. Конечно, конечно. Ну и так, все устраивается. Слава Богу. Как мне ни тяжело расставаться на такой большой срок, я отчасти доволен, что уезжаю один. Ты побережешь наши комнаты.

Елена. Владимир Робертович, здесь мои братья. Неужели же ты хочешь сказать, что они вытесняют нас? Ты не имеешь права.

Тальберг. О, нет, нет, нет... Конечно, нет... Без двадцати десять. Но ведь ты знаешь пословицу: «Ки ва а ла шас, пер са плас»2.

Елена. Да, эта пословица мне известна.

Тальберг. Теперь еще просьба, последняя. Здесь... гм... без меня, конечно, будет бывать этот... Шервинский...

Елена. Он и при тебе бывает.

Тальберг. К сожалению. Видишь ли, моя дорогая, он мне не нравится.

Елена. Чем, позволь узнать?

Тальберг. Его ухаживания за тобой становятся слишком назойливыми, и мне было бы желательно... гм...

Елена. Что желательно было бы тебе?

Тальберг. Я не могу тебе сказать что. Ты женщина умная и достаточно воспитана. Ты прекрасно понимаешь, как должна держать себя, чтобы не бросить тень на мою фамилию.

Елена. Хорошо... Я не брошу тень на твою фамилию.

Тальберг. Почему же ты отвечаешь мне так сухо? Я ведь не говорю тебе о том, что ты мне изменяешь. Я прекрасно знаю, что этого не может быть.

Елена. Почему ты полагаешь, Владимир Робертович, что я не могу тебе изменить?

Тальберг. Елена, Елена, Елена!.. Я не узнаю тебя. Вот плоды общения с Мышлаевским. Мне неприятна эта шутка. Замужняя дама — изменить. Без четверти десять... Еще опоздаю.

Елена. Я сейчас тебе уложу.

Тальберг. Милая, ничего, ничего, ничего... только чемоданчик, в него немного белья. Только ради Бога скорей, даю тебе одну минуту.

Елена. Ты же с братьями попрощайся.

Тальберг. Само собой разумеется, только смотри, я еду в командировку!

Елена. Алеша, Алеша! (Убегает)

Алексей (выходя). Да, да... А, здравствуй, Володя.

Тальберг. Здравствуй, Алеша!

Алексей. Что за суета?

Тальберг. Видишь ли, я должен сообщить тебе важную новость. Предупреждаю, что сегодня положение гетмана стало весьма серьезным.

Алексей. Как?

Тальберг. Серьезно и весьма.

Алексей. В чем дело?

Тальберг. Очень возможно, что немцы не окажут помощи и придется отбивать Петлюру своими силами.

Алексей. Неужели? Дело желтенькое. Спасибо, что сказал.

Тальберг. Теперь второе. Я сию минуту должен уехать в командировку. Поезд идет через час.

Алексей. Куда? Если не секрет.

Тальберг. В Берлин...

Алексей. Куда? В Берлин?

Тальберг. Да! Как я ни барахтался, выкрутиться не удалось. Такое безобразие.

Алексей. Надолго, смею спросить?

Тальберг. На два месяца.

Алексей. Ах, вот как.

Тальберг. Итак, позволь пожелать тебе всего хорошего. Берегите Елену. (Протягивает руку.) Что это значит?

Алексей (спрятав руку за спину). Это значит, что мне ваша командировка не нравится.

Тальберг. Полковник Турбин.

Алексей. Я у телефона, полковник Тальберг.

Тальберг. Вы мне ответите за это, господин брат моей жены.

Алексей. А когда прикажете, господин муж моей сестры?

Тальберг. Когда?.. Без десяти десять... Когда я вернусь.

Алексей. Ну, Бог знает, что случится, когда вы вернетесь.

Тальберг. Вы... вы... я давно хотел объясниться с вами.

Алексей. Жену не волновать, господин Тальберг.

Елена (выходя с чемоданчиком). О чем вы говорили? Что такое у вас? В такой момент! Как нехорошо.

Алексей. Что ты, что ты, Леночка.

Тальберг. Что ты, что ты, моя дорогая. Ну, до свиданья, Алеша.

Алексей. До свиданья, Володя!

Елена. Николка! Николка!

Николка (входя). Вот он я...

Елена. Володя уезжает в командировку. Попрощайся.

Тальберг. До свиданья, Никол.

Николка. Счастливого пути, г-н полковник.

Тальберг. Елена, вот тебе деньги. Из Берлина немедленно переведу. Будьте здоровы. Будьте здоровы. (Стремительно идет в переднюю.) Не провожай меня, дорогая, ты простудишься.

Алексей (неприятным голосом). Елена, ты простудишься.

Николка. Алеша, как же это он так уехал? Куда?

Алексей. В Берлин.

Николка. В Берлин. Ага... В такой момент... С извозчиком торгуется. (Философски.) Алеша, ты знаешь, я заметил — он на крысу похож.

Алексей (машинально). А дом — на корабль. Ну иди к гостям, иди, иди.

Николка уходит.

Алексей. Дивизион в небо, как в копеечку попадает. Весьма серьезно! Серьезно и весьма. Крыса. (Уходили)

Елена (возвращается и смотрит в окно). Уехал.

Картина 2-я

Квартира Турбиных угасает и появляется квартира домовладельца Василисы. Мещанский кабинетик с граммофоном. От зеленой лампы — таинственный свет.

Василиса. Ты дура!

Ванда. Я знала, что ты хам уже давно. Но в последнее время твое поведение достигло «геркулесовых столбов».

Василиса. Делай так, как я говорю.

Ванда. Пойми ты — заметно будет, простыня на окне белая! Еще хуже сделаешь.

Василиса. Вот характерец. Ну, не простыню, так плед. Не плед — так какого-нибудь черта.

Ванда. Попрошу не ругаться.

Василиса. Неси!

Ванда уходит.

Василиса (делает непонятные жесты, бормочет). Так, на четверть аршина.

Ванда появляется с пледом.

Василиса. Прекрасно! Давай стул. Лезь.

Ванда влезает на стул и завешивает пледом окно.

Василиса. Ладно, двери заперты?

Ванда. Заперты..

Василиса (достает из письменного стола пакет). Подержи. (Влезает на стул, вскрывает на стене тайник, прячет туда пакет.) Давай обои и клей. (Плед на окне отваливается, за окном появляется физиономия бандита в дворянской фуражке.)

Ванда (поворачивается. Лицо бандита исчезает). Отвалился.

Василиса. Отвалился3. Это свинство с твоей стороны. Ничего не можешь сделать аккуратно.

Ванда. Да никто не видал.

Василиса. Никто, никто — а вдруг — кто. Вот и будет тогда здорово. Не обрадуешься потом. Поправляй, пожалуйста.

Ванда поправляет плед.

Василиса (влезает на стул, заклеивает тайник обоями, слезает). Отлично? Ну, пусть теперь Петлюра приходит. Никто не догадается, совершенно незаметно.

Ванда. Пожалуй, действительно незаметно. Идем спать.

Василиса. Сейчас. Нужно еще деньги пересчитать, что на мелкие расходы.

Ванда уходит.

Василиса (достает деньги, считает, бормочет). 15, 20, 25, 30... «За фальшувания карается тюрьмой». Вот деньги, прости, Господи! Вот времячко.

Ванда (за сценой). Куда ты поставил валерьяновые капли? У меня такое нервное настроение, что заснуть не могу.

Василиса. В тумбочке.

Ванда (за сценой). Нету там.

Василиса. Ну, не знаю. (Плюет.) Тьфу, черт, вот мерзавцы. Ах мерзавцы, — фальшивая... 50, — вторая фальшивая. Господи Иисусе... 90... третья фальшивая... 100... четвертая фальшивая. Что такое делается в Киеве!

Ванда (за сценой.) Что такое? Что такое?

Василиса. Да понимаешь — на 25 бумажек, семь фальшивых.

Ванда (выходя в белой кофточке). Нужно было смотреть, что дают, рохля.

Василиса. В банке дали, понимаешь. Полюбуйся!

Ванда. А по-моему она хорошая.

Василиса. Твоей работы. Посмотри на личико хлебороба.

Ванда. Ну...

Василиса. Ну, он должен быть веселый. Радостный должен быть хлебороб на государственной бумажке, а у этого кислая рожа.

Ванда. Да, хлебороб подозрительный.

Василиса. И откуда они берутся?

Ванда. Я думаю, что они сразу и печатают — настоящие и фальшивые вместе, чтобы больше было.

Василиса. Умница! Что я с ними теперь буду делать?

Ванда. Завтра на базаре я одну сплавлю.

Василиса. А я извозчику. Все равно завтра нужно будет ехать. И откуда только берутся эти фальшивки? Так по рукам и ходят. Так и ходят.

Ванда. Ну ладно — делать нечего. Иди лучше спать. А ты даже похудел. (Уходит.)

Василиса. Сейчас. Похудеешь тут. Ну, время настало. (Прячет деньги, раздумывает, любуется на то место, где тайник.) Нет, что ни говори, а остроумная штука — никому в голову не придет. (Из квартиры Турбиных смех и гитара.) Никогда покоя нет, ведь это ужас. Вот орава. Полночь, а у них гости начинаются.

Снимает плед с окна.

Ванда (за сценой). Плед возьми.

Василиса. Спи, пожалуйста. Сейчас. (Всматривается в окно.) Нет, никого не могло быть. (Тушит лампу, уходит.) Пауза. Ну, в нижнем ящике...

Ванда (за сценой). Да нету там.

Василиса. Ну завтра найдешь. Ох-ох-ох. (Тьма. Сонное бормотание.)

Картина 3-я

Квартира Турбиных. Ярко освещена. Комната Алексея открыта. Николка готовит ломберный стол.

Мышлаевский (в белой чалме из полотенца, после ванны). Позвольте вас познакомить: капитан Александр Брониславович Студзинский — старший офицер нашего дивизиона. А это месье Суржанский. Вместе с ним купались только что.

Николка. Кузен наш, из Житомира.

Студзинский. Очень приятно.

Лариосик. Душевно рад познакомиться.

Мышлаевский. Ваше имя, отчество — Ларион Иванович, если не ошибаюсь?

Лариосик. Ларион Ларионович. Но мне было бы очень приятно, если бы называли меня попросту Лариосик. Вы, уважаемый Виктор Викторович, произвели на меня такое приятное впечатление, что я даже выразить не могу.

Мышлаевский. Ну, что ж. Сойдемся поближе — отчего. За фасонами особенно не гоняемся. Вы в винт играете?

Лариосик. Я... Я... Да, играю, только...

Мышлаевский. Превосходно! Алеша, есть четвертый.

Алексей. Да, я сейчас.

Лариосик. Только я, знаете, очень плохо играю. Я играл в Житомире с сослуживцами моего покойного папы — податными инспекторами. Они меня так ругали, так ругали.

Мышлаевский. Ну, податные инспектора ведь известные звери. (Николке.) Ты щетку смочи водой4, а то — пылишь.

Студзинский. Здесь вы можете не беспокоиться. У Елены Васильевны принят тон корректный.

Лариосик. Помилуйте, я сразу это заметил. Изумительно хорошо в семье у Елены Васильевны. За этими кремовыми шторами отдыхаешь душой, забываешь про ужасы гражданской войны. А ведь наши израненные души так жаждут покоя.

Мышлаевский. Вы, позвольте узнать, стихи сочиняете?

Лариосик. Я... я... Да, пишу.

Мышлаевский. Так-с... Простите, пожалуйста, что я вас перебил. Так вы изволите говорить — покой. Не знаю, как у вас в Житомире, а здесь в Киеве...

Студзинский. Да, уж устроил нам Петлюра покой.

Николка. Как бы от такого покоя мы в покойников не обратились.

Мышлаевский. Не обращайте внимания — наш придворный остряк. Тащите карты. У меня девятка... Полковник.

Алексей. Да, да... (Выходит из своей комнаты) Вчетвером. Отлично-с.

Студзинский. Прошу брать карту.

Лариосик. Душевно вам признателен.

Мышлаевский. Полковник с капитаном — вы со мной. Николка, подсядь к Лариону Ларионовичу — будешь советовать по мере собственного разумения.

Усаживаются в комнате Алексея.

Алексей (сдает). Пасс...

Николка (подсказывает). Две пики.

Лариосик. Две пики...

Студзинский. Пасс...

Мышлаевский. Пасс...

Алексей. Две бубны...

Николка (подсказывает). Два без козыря.

Лариосик. Два без козыря.

Студзинский. Пять бубен. Не дам.

Мышлаевский. И не пытайтесь, дорогой капитан. Малый в пиках.

Алексей. Ничего не поделаешь, пасс...

Мышлаевский. Купил.

Студзинский. Вот везет.

Мышлаевский. По карточке попрошу.

Лариосик раздаст по карте.

Мышлаевский. Что ж вы говорите, что плохо играете! Ишь, плутишка. Вас не ругать, а хвалить безудержно нужно. Нуте-сь! Так и будет. Твой ход, Алеша.

Алексей. Пожалте-с...

Играют.

Лариосик переглянулся с Николкой, тот в недоумении сделал ход.

Мышлаевский (внезапно). Душевно вам признателен. Какого же ты лешего мою даму долбанул, Ларион!?

Студзинский. Здорово! Без одной.

Алексей. Семнадцать тысяч такой ход стоит, Ларион Ларионович.

Лариосик. Я думал, что у Александра Брониславовича король.

Мышлаевский. Как можно это думать, когда я его своими руками купил и тебе показал? Вон он. Как вам это нравится? Он покоя за кремовыми шторами ищет и садит без одной — это покой?

Алексей. Ну что ты налетел, в самом деле, на человека? Может быть, у капитана...

Мышлаевский. Что может быть? Ничего не может быть, кроме ерунды. Нет, батюшка мой, винт — это не стихи. Тут надо головой вертеть. Да и стихи стихами, а все-таки Пушкин, или какой-нибудь Лермонтов, никогда б такой штуки не выкинули — собственную даму по башке лупить.

Лариосик. Я — ужасный неудачник.

Алексей. Да вы не расстраивайтесь. А ты, Виктор, не бросайся все-таки на людей.

Мышлаевский. Ну ладно — мир. Не обращайте внимания. Я — человек вспыльчивый. Ваш ход.

Играют. Елена входит.

Алексей. Что ты бродишь там одна, Лена? Иди к нам.

Мышлаевский. Лена ясная. Брось тоску. Ползи к нам.

Елена. Да я нисколько не тоскую. Холодно у нас.

Николка. Я сейчас подброшу дров. Тут такая игра...

Мышлаевский. Ну, эта наша будет.

Студзинский. А эта наша.

Елена выходит в переднюю, там накидывает кофточку на меху, подходит к окну, всматривается в ночь.

Мышлаевский. Вам сдавать.

Лариосик сдает. Закрывается дверь и винтующие исчезают.

Елена (одна в передней). Уехал. Как? Уехал.

Шервинский (внезапно появляется в передней). Кто уехал?

Елена. Боже мой! Как вы меня испугали, Шервинский. Как же вы вошли без звонка?

Шервинский. Да ведь дверь не заперта. Прихожу, все настежь. Позвольте вам вручить. (Вынимает из бумаги громадный букет.)

Елена. Сколько раз я просила вас, Леонид Юрьевич, не делать этого. Мне неприятно, что вы тратите деньги.

Шервинский. Деньги существуют на то, чтобы их тратить, как сказал Карл Маркс. Позвольте снять бурку. Я так рад, что вас вижу, так по вас соскучился. Я так давно вас не видал.

Елена. Если память мне не изменяет, вы были у нас вчера.

Шервинский. Ах, Елена Васильевна, что такое вчера? (Снимает бурку, остается в великолепной черкеске «гетманского конвоя».) Ну, вот-с. Итак, кто же уехал?

Елена. Владимир Робертович.

Шервинский. Куда?

Елена. Какие дивные розы... В Берлин.

Шервинский. В Берлин? И надолго?

Елена. Месяца на два.

Шервинский. На два месяца! Да что вы! Ай-ай-ай! (С радостной физиономией.) Печально, печально.

Елена. Вы не светский человек, Шервинский.

Шервинский. Я не светский? Позвольте, почему же? Нет, я светский. Просто я, знаете ли, расстроен. Так расстроен. Просто можно сказать — подавлен. До глубины души.

Елена. Лучше скажите, как ваш голос.

Шервинский (у рояля). Мама... мия... мии... «Он далеко и не узнает... Он... да... он... да-а-а... Он далеко и не узнает...» В хорошем голосе. Ехал к вам на извозчике, думал, что голос сел, а сюда приезжаю, оказывается — в голосе.

Елена. Единственно, что в вас есть хорошего, это голос и прямое ваше назначение — оперная карьера.

Шервинский. Кой-какой материал есть. Вы знаете, Елена Васильевна, я однажды пел эпиталаму из Нерона. Там вверху, как вам известно, «фа», — а я взял «ля» и держал девять тактов.

Елена. Сколько?

Шервинский. Восемь тактов держал. Напрасно не верите. Ей-богу. Там была графиня Генрикова, так она влюбилась в меня после этого «ля».

Елена. Что же потом было?

Шервинский. Отравилась цианистым калием.

Елена (расхохоталась). Ах, Шервинский! Это у вас болезнь, честное слово. Ну идемте. После ужина проаккомпанирую...

Шервинский. Елена Васильевна... минутку... Итак, он, стало быть, уехал. А вы, стало быть, остались...

Елена. Пустите руки. (Открывает дверь к Алексею.) Господа, Шервинский.

Все. А-а!

Шервинский. Здравья желаю, господин полковник.

Алексей. Здравствуйте, Леонид Юрьевич, милости просим.

Шервинский. Виктор, почему это ты в чалме? Жив, ну и слава Богу.

Мышлаевский. Здравствуй, адъютант.

Шервинский. Мое почтенье, капитан.

Студзинский. Здравствуйте!

Алексей. Позвольте вас познакомить.

Николка. Наш кузен из Житомира.

Шервинский. Ея5 Императорского Величества Лейб, Гвардии Уланского полка, поручик Шервинский.

Лариосик. Ларион Суржанский. Душевно рад с вами познакомиться.

Мышлаевский. Да вы не приходите в такое отчаяние. Бывший лейб, бывшей гвардии, бывшего полка.

Елена. Господа, бросайте карты.

Алексей. Двенадцать. Господа, садимся — а то ведь завтра вставать рано.

Шервинский. Ух, какое великолепие. По какому случаю пир, позвольте спросить?

Николка. Последний ужин дивизиона. Завтра выступаем, господин поручик.

Шервинский. Ага!

Студзинский, Шервинский, Николка. Где прикажете, г-н полковник?

Алексей. Где угодно. Прошу. Леночка, будь хозяйкой.

Усаживаются.

Шервинский. Итак... стало быть... он уехал... а вы... остались.

Елена. Шервинский, замолчите.

Мышлаевский. Леночка, водки пьешь?6

Елена. Нет, нет, нет.

Мышлаевский. Ну, тогда белого вина.

Студзинский. Вам позволите, господин полковник?

Алексей. Мерси, вы себе, пожалуйста.

Мышлаевский. Вашу рюмку.

Лариосик. Я, собственно, водки не пью.

Мышлаевский. Помилуйте, я тоже не пью, но одну рюмку... Как же вы селедку будете без водки есть?

Лариосик. Душевно вам признателен.

Мышлаевский. Давно, давно я водки не пил.

Шервинский. Господа, здоровье Елены Васильевны! Ура!

Все. Ура!

Елена. Тише! Что вы, господа! Василису разбудите. Итак уж он твердит, что у нас попойка. Спасибо, спасибо.

Мышлаевский. Нет, нет, до дна, до дна.

Николка (с гитарой). Кому чару пить, кому здраву быть... Пить чару... Быть здраву...

Все (поют). Свет Елене Васильевне... Леночка, выпейте, выпейте.

Елена пьет.

Все. Браво! (Аплодируют.)

Мышлаевский. Уф, хорошо. Освежает водка. Не правда ли?

Лариосик. Да, очень.

Студзинский. Почему вашего домовладельца все Василисой называют?

Николка. Ой, господин капитан, великая Василиса. Вся разница в том, что на нем штаны надеты и подписывается на всех бумагах: Вас. Лис...

Мышлаевский. Тип! Умоляю, еще по рюмочке. Г-н полковник.

Алексей. Ты не гони особенно. Завтра-то выступать.

Мышлаевский. И выступим.

Елена. Что с гетманом, скажите?

Студзинский. Да, да, что с гетманом?

Шервинский. Все в полном порядке, Елена Васильевна.

Елена. А как же ходят слухи, что будто немцы оставляют нас?

Шервинский. Не верьте никаким слухам. Все обстоит благополучно.

Елена. Все благополучно.

Мышлаевский наливает водку Лариосику.

Лариосик. Благодарю, глубокоуважаемый Виктор Викторович. Я ведь, собственно говоря, водки не пью.

Мышлаевский. Стыдитесь, Ларион.

Шервинский, Николка. Стыдитесь.

Лариосик. Покорнейше благодарю.

Алексей. Ты, Никол, на водку-то не налегай.

Николка. Слушаю, господин полковник. Я белого вина.

Лариосик. Как вы это ловко ее опрокидываете, Виктор Викторович.

Мышлаевский. Достигается упражнением. Алеша...

Алексей. Спасибо. Капитан, а салату?

Студзинский. Покорнейше благодарю.

Мышлаевский. Лена золотая, пей белое вино. Радость моя. Рыжая Лена, — я знаю, отчего ты так расстроена. Брось... все к лучшему.

Шервинский. Все к лучшему.

Мышлаевский. Ты замечательно выглядишь сегодня. Ей-богу. И капот этот идет к тебе, клянусь честью. Господа, гляньте, какой капот, совершенно зеленый.

Елена. Это платье, Витенька, электрик.

Мышлаевский. Ну, тем хуже. Все равно. Господа, обратите внимание — не красивая она женщина, вы скажете?

Студзинский. Елена Васильевна очень красива. Ваше здоровье.

Мышлаевский. Лена ясная, позволь я тебя обниму и поцелую.

Шервинский. Э-э-э...

Мышлаевский. Леонид, отойди от чужой мужней жены, отойди.

Шервинский. Позволь...

Мышлаевский. Мне можно, — я друг детства.

Шервинский. Свинья ты, а не друг детства.

Николка. Господа, здоровье командира дивизиона.

Студзинский, Шервинский и Мышлаевский встают.

Лариосик. Ура! Извините, господа, я человек не военный.

Мышлаевский. Ничего, ничего Ларион. Правильно.

Лариосик. Многоуважаемая Елена Васильевна, я не могу выразить, до чего мне у вас хорошо. Глубокоуважаемый Алексей Васильевич...

Елена. Я очень, очень тронута.

Алексей. Очень приятно.

Лариосик. Кремовые шторы... Они отделяют нас от всего мира. Впрочем, я человек не военный. Ох, налейте мне еще рюмочку.

Мышлаевский. Браво, Ларион. Ишь хитрец! А говорил — не пью. Симпатичный ты парень, Ларион, но играешь в винт как глубокоуважаемый сапог.

Лариосик. Я, понимаете, забыл про короля, Виктор Викторович.

Мышлаевский. Ты что ж, не видал его, что ли?

Лариосик. Видал, видал.

Алексей. Стоит ли вспоминать, господа?

Шервинский (Елене). Пейте, Лена, пейте, дорогая...

Елена. Напоить меня хотите. У, какой противный.

Мышлаевский. Давай сюда гитару, Николка... Давай.

Николка (поет).

На поле бранном тишина,
Огни между шатрами...

Мышлаевский, Студзинский.

Друзья, нам светит здесь луна...

Лариосик, Шервинский.

Здесь кров... небес... над нами...

Елена. Тише, тише.

Николка.

Скажи мне, кудесник, любимец богов,
Что сбудется в жизни со мною,
И скоро ль на радость соседей врагов,
Могильной засыплюсь землею?

Шервинский, Мышлаевский.

Не мо-гу знать, ваше сиятельство!

Лариосик.

Так громче, музыка, играй победу!

Студзинский.

Мы победили и враг бежит!

Все. Так за... (Алексей грозит пальцем. Поют............фразу без слов.)

Мы грянем дружное
Ура, ура, ура!

Елена. Тихонько, тихонько, ради Бога.

Лариосик. Эх, до чего у вас весело, Елена Васильевна, дорогая. Огни... Ура!

Шервинский. Господа, я предлагаю тост. Здоровье его светлости, гетмана всея Украины!

Студзинский. Виноват, завтра драться я пойду, но этот тост пить не стану и другим офицерам не советую.

Шервинский. Господин капитан!

Лариосик. Совершенно неожиданное происшествие!

Мышлаевский. Из-за него, дьявола, я себе нош отморозил!

Студзинский. Господин полковник, вы тост одобряете?

Алексей. Нет, не одобряю.

Шервинский. Господин полковник, позвольте я скажу...

Студзинский. Нет, уж позвольте, я скажу...

Лариосик. Нет, уж позвольте, я скажу... Здоровье Елены Васильевны, а равно ее глубокоуважаемого супруга, отбывшего в Берлин.

Мышлаевский. Во! Угадал, Ларион. Лучше трудно.

Лариосик. Простите, Елена Васильевна. Я человек не военный.

Елена. Не обращайте на них внимания, Ларион. Вы душевный человек, хороший. Идите ко мне сюда.

Лариосик. Елена Васильевна... (Проливает рюмку.) Ах, Боже мой... Красным вином.

Николка. Солью, солью...

Елена. Ничего, ничего.

Студзинский. Это ваш гетман...

Алексей. Минутку, господа. Что же в самом деле, в насмешку мы ему дались, что ли? Полгода он ломал эту чертову комедию с украинизацией, сам развел всю эту мразь с хвостами на головах, а когда эти хвосты кинулись на него самого... когда немцы начали вилять хвостами, так он, изволите ли видеть, бросился за помощью к русским офицерам. Чуть что — чуть где... конечно, русский офицер — выручай. Ладно-с, будем выручать. Нам не впервой. Дали полковнику Турбину дивизион. Скорей, скорей! Петлюра идет! Формируй, лети, ступай! Глянул я вчера на них, и в первый раз, даю вам слово чести — дрогнуло мое сердце.

Мышлаевский. Алеша, командирчик ты мой. Артиллерийское у тебя сердце. Пью здоровье!

Алексей. Дрогнуло потому, что на сто человек юнкеров, сто двадцать студентов и держат они винтовку, как лопату. Я много видел, уверяю вас, а тут, знаете, на плацу... снег идет, туман вдали и померещилось мне, знаете, гроб.

Елена. Алеша, зачем ты говоришь такие мрачные вещи? Алеша, не смей!

Николка. Господин командир, не извольте расстраиваться. Мы не выдадим.

Шервинский. Елена, Лена...

Алексей. Вот я сижу среди вас... смотрю... и все одна неотвязная мысль... Думаю, что мне ваш Петлюра?.. Вижу я более грозные времена. Вижу я... Ну не удержим Петлюру. Он ненадолго придет, а вот за ним придет Троцкий. Из-за этого я и иду. На рожон — но пойдем, потому что, когда придется нам встретиться с Троцким, дело пойдет веселей. Или мы его закопаем, или, вернее, он нас.

Лариосик зарыдал.

Елена. Алеша! Лариосик — что с вами?

Николка. Ларион.

Лариосик (пьян). Я испугался.

Мышлаевский (пьян). Троцкого? Ах, Троцкого. Мы ему сейчас покажем. (Вынимает маузер.)

Елена. Виктор, что ты делаешь?

Мышлаевский. В комиссаров буду стрелять. (В зрительный зал.) Который из вас Троцкий?

Шервинский. Маузер заряжен.

Студзинский. Капитан, сядь сию минуту!

Елена. Господа, отнимите от него! (Офицеры отнимают.)

Алексей. Что ты, с ума сошел? Сядь сию минуту! Это я виноват.

Мышлаевский. Стало быть, я в компанию большевиков попал. Очень приятно. Здравствуйте, товарищи... Выпьем за здоровье Троцкого... Он симпатичный.

Елена. Виктор, не пей больше.

Мышлаевский. Молчи, комиссарша!

Шервинский. Боже, как нализался!

Алексей. Господа, это я виноват. Не слушайте того, что я сказал. Просто у меня расстроены нервы.

Студзинский. Господин полковник. Мы понимаем и, поверьте, мы разделяем все, что вы сказали. Империю Российскую мы будем защищать всегда.

Николка. Да здравствует Россия!

Елена. Тише! Тише!

Шервинский. Господа, позвольте слово. Вы меня не поняли... Гетман так и сделает, как вы предлагаете. Когда нам удастся отбиться от Петлюры, союзники помогут нам разбить большевиков — гетман положит Украину к стопам Его Императорского Величества Государя Императора Николая Александровича.

Мышлаевский. Какого... Александровича?.. А говорит — я нализался!

Николка. Император убит.

Шервинский. Виноват. Известие о смерти Его Императорского Величества...

Мышлаевский. Несколько преувеличено...

Студзинский. Виктор, ты офицер!

Елена. Дайте же сказать ему.

Шервинский. Вымышлено большевиками. Вы знаете, что произошло во дворце императора Вильгельма, когда ему представилась свита гетмана. Император Вильгельм сказал: «а о дальнейшем с вами будет говорить»... портьера раздвинулась, и вышел наш государь.

Мышлаевский. Тьфу!

Шервинский. Он сказал: «Поезжайте, господа офицеры, на Украину и формируйте ваши части, когда же настанет время, я лично поведу вас в сердце России, в Москву». И прослезился.

Студзинский. Убит он.

Елена. Шервинский, это правда?

Шервинский. Елена Васильевна!

Алексей. Поручик, это легенда.

Николка. Все равно. Если даже Император мертв, да здравствует Император. Ура!

Студзинский, Шервинский, Мышлаевский, Лариосик. Ура!

Елена. Господа! Ради Бога!

Николка. Гимн! (Поет.)

Боже, царя храни!..

Мышлаевский, Лариосик, Николка, Студзинский, Шервинский поют.

«Сильный, державный,
Царствуй на...

Алексей, Елена. Господа, что вы! Не нужно это.

Свет гаснет.

Картина 4-я

Появляется квартира Василисы. Василиса и Ванда в ужасе просыпаются на постели.

Василиса. Что ж это такое делается? Два часа ночи. Я жаловаться, наконец, буду. Я им от квартиры откажу.

Ванда. Это какие-то разбойники. Вася, постой, ты слышишь, что они поют?

Василиса. Боже мой! (Замерли. Из квартиры Турбиных глухое пение. «Царь православный... Боже, царя храни».) Нет, они душевнобольные! Ведь они нас под такую беду подвести могут, что не расхлебаешь потом. Все слышно, все! Слышно! (Глухой крик «Ура». Стихает.)

Ванда. Вася, завтра нужно с ними решительно поговорить.

Василиса. Какие-то бандиты, честное слово.

Свет гаснет.

Картина 5-я

Появляется квартира Турбиных. Лариосик спит, положив голову на стол.

Мышлаевский (плачет). Алешка, разве это народ? Ведь сукины дети. Профессиональный союз цареубийц... Петр Третий... Ну, что он им сделал?.. Что? Орут — войны не надо. Отлично... Он же прекратил войну. И кто? Собственный дворянин царя по морде бутылкой, хлоп! Где царь? Нет царя. Павла Петровича князь портсигаром по уху...

Елена. Господа, уложите его, ради Бога.

Алексей. Эх, недоглядел я.

Мышлаевский. А этот... забыл, как его... с бакенбардами, симпатичный, дай, думает, мужикам приятное сделаю — освобожу их, чертей полосатых. Так его бомбой за это... Пороть их надо, негодяев. Алешка, ох, мне что-то плохо, братцы.

Елена. Ему плохо.

Николка. Капитану плохо.

Алексей. Черт возьми, недоглядел. Господа, поднимайте его. В ванну. (Студзинский, Николка и Алексей поднимают Мышлаевского и выносят.) Николка, нашатырный спирт приготовь.

Елена. Боже мой, Боже мой... Я пойду, посмотрю, что с ним.

Шервинский (загородив дорогу). Не надо, Лена. Он придет в себя.

Елена. А Лариосик-то. Боже, и этот. Кошмар. Лариосик!

Шервинский. Что вы, что вы, не будите его. Он проспится, и все.

Елена. Я сама из-за вас напилась. Боже, ноги не ходят.

Шервинский. Сюда, сюда. Можно мне сесть рядом?

Елена. Садитесь... Чем все это кончится, Шервинский? А? Я видела дурной сон. Вообще, кругом, за последнее время все хуже и хуже.

Шервинский. Елена Васильевна — все будет благополучно. А снам не верьте. Какой вы сон видели?

Елена. Нет, нет... Мой сон вещий... Будто мы все ехали на корабле в Америку и сидим в трюме, и вот шторм. Ветер воет, холодно, холодно. Волны. А мы в трюме. Волны к нам плещут, подбираются к самым ногам — а мы в трюме... Влезаем на какие-то нары. А вода все выше и выше... и, главное, крысы. Омерзительные, быстрые такие, огромные, и лезут прямо по чулкам. Бр... Царапаются, так... До того страшно, что я проснулась.

Шервинский. А вы знаете что, Елена Васильевна, он не вернется.

Елена. Кто?

Шервинский. Ваш муж.

Елена. Леонид Юрьевич — это нахальство. Какое вам дело? Вернется, не вернется.

Шервинский. Мне-то большое дело. Я вас люблю.

Елена. Ну, и любите про себя.

Шервинский. Не хочу, мне надоело.

Елена. Постойте, постойте. Почему вы заговорили о моем муже, когда я сказала про крыс?

Шервинский. Потому что он на крысу похож.

Елена. Какая вы свинья, все-таки, Леонид. Во-первых — вовсе не похож.

Шервинский. Как две капли. В пенсне, носик острый.

Елена. Очень, очень красиво. Про отсутствующего человека гадости говорить, да еще его жене.

Шервинский. Какая вы ему жена?

Елена. То есть как?

Шервинский. Вы посмотрите на себя в зеркало. Вы — красивая, умная, как говорится — интеллектуально развитая. Вообще, женщина на ять. Аккомпанируете прекрасно... А он, рядом с вами — вешалка, карьерист, штабной момент.

Елена. За глаза-то, — отлично! (Зажимает ему рот.)

Шервинский. Да я ему это в глаза скажу. Давно хотел... Скажу и вызову на дуэль. Вы с ним несчастливы.

Елена. С кем же я буду счастлива?

Шервинский. Со мной.

Елена. Вы не годитесь.

Шервинский. Почему это я не гожусь? Ого...

Елена. Что в вас есть хорошего?

Шервинский. Да вы всмотритесь.

Елена. Ну, побрякушки адъютантские. Смазлив, как херувим, и больше ничего. И голос...

Шервинский. Так я и знал. Что за несчастье. Все твердят одно и то же: Шервинский — адъютант, Шервинский — певец, то, другое... А что у Шервинского есть душа — этого никто не замечает. Никто. И живет Шервинский как бездомная собака. Без всякого участия. И не к кому ему на грудь голову склонить!

Елена (отталкивает его голову). Вот гнусный ловелас. Мне известны ваши похождения, — всем одно и то же говорите. И этой вашей длинной, фу... Губы накрашенные...

Шервинский. Она не длинная — это меццо-сопрано, Елена Васильевна. Ей-богу, ничего подобного я ей не говорил и не скажу. Нехорошо с вашей стороны, Лена, как нехорошо с твоей стороны.

Елена. Я вам не Лена.

Шервинский. Нехорошо с твоей стороны, Елена Васильевна. Значит, у вас нет никакого чувства ко мне?

Елена. К несчастью, вы мне очень нравитесь.

Шервинский. Ага, нравлюсь, а мужа своего вы не любите.

Елена. Нет, люблю.

Шервинский. Лена, не лги. У женщины, которая любит мужа, не такие глаза. О женские глаза! В них все видно.

Елена. Ну да, вы опытны, конечно!

Шервинский. Как он уехал!

Елена. И вы бы так сделали.

Шервинский. Что? Я, никогда! Это позорно. Сознайтесь, что вы его не любите.

Елена. Ну, хорошо, не люблю и не уважаю, не уважаю. Довольны? Но из этого ничего не следует. Уберите руки.

Шервинский. А зачем вы тогда поцеловались со мной?

Елена. Лжешь ты. Никогда я с тобой не целовалась. Лгун с аксельбантами.

Шервинский. Я лгу? Нет... У рояля я пел «Бога всесильного», и мы были одни. И даже скажу когда — восьмого ноября. Мы одни — и ты меня поцеловала в губы.

Елена. Я тебя поцеловала за голос — понял. За голос. Матерински поцеловала. Потому что голос у тебя замечательный. И больше ничего.

Шервинский. Ничего?

Елена. Это мученье, честное слово! Нашел время когда объясняться. Дым коромыслом, посуда грязная. Эти пьяные. Муж куда-то уехал. Кругом свет...

Шервинский. Свет мы уберем. (Тушит верхний свет.) Так хорошо. Слушай, Лена. Я тебя очень люблю. Я ведь тебя все равно не выпущу. Ты будешь моей женой.

Елена. Пристал как змея, как змея.

Шервинский. Какая же я змея? Лена, ты посмотри на меня.

Елена. Пользуется каждым случаем и смущает меня и соблазняет. Ничего не добьешься. Ничего. Какой бы он ни был, не стану я ломать свою жизнь. Может быть, ты еще хуже окажешься. Все вы на один лад и покрой. Оставь меня в покое.

Шервинский. Лена, до чего ты хороша!

Елена. Уйди, я пьяна. Это ты сам меня напоил нарочно. Ты известный негодяй. Вся жизнь наша рушится, все кругом пропадает, валится...

Шервинский. Елена, ты не бойся. Я тебя не покину в такую минуту. Я возле тебя буду, Лена.

Елена. Выпусти меня. Я боюсь бросить тень на фамилию Тальберг.

Шервинский. Лена, ты брось его совсем и выходи за меня, Лена. (Целуются.) Разведешься?

Елена. Ах, пропади пропадом. (Целуются.)

Лариосик (проснувшись, внезапно). Не целуйтесь, а то меня тошнит.

Елена. Пустите меня. Боже мой. (Убегает.)

Лариосик. Ох...

Шервинский. Молодой человек, вы ничего не видели.

Лариосик (мутно). Нет, видал.

Шервинский. То есть как?

Лариосик. Если у тебя король, ходи королем, а дам не трогай. Не трогай. Ой...

Шервинский. Я с вами не играл.

Лариосик. Нет, ты играл.

Шервинский. Боже, как нарезался.

Лариосик. Вот посмотрим, что мама вам скажет, когда я умру. Я говорил, что я человек не военный, мне водки столько нельзя. Мне нехорошо. (Падает на грудь Шервинского. Часы бьют три, играет менуэт.)

Шервинский. Николка, Николка!

Занавес

Акт второй

Картина 1-я

Вестибюль Александровской гимназии. Гигантская лестница. Портрет Александра I наверху. Сумеречный день. За сценой грохот; дивизион подходит по коридорам к вестибюлю.

Николка (за сценой запевает на нелепый мотив солдатскую песню).

Дышала ночь восторгом сладострастья,
Неясных дум и трепета полна,
Я вас ждала с безумной жаждой счастья. (Свист.)

Я вас ждала и млела у окна.

Дивизион (поет оглушительно).

Наш уголок я убрала цветами,
К вам одному неслись мечты мои,
Мгновенья мне казалися часами...
Я вас ждала, а вы... вы все не шли. (Свист)

Студзинский (на площадке лестницы). Дивизион, стой...

Мышлаевский (за сценой). Первая батарея, стой!

1-й офицер (за сценой). Вторая батарея, стой!

Дивизион останавливается за сценой.

Юнкер (подбегает к Студзинскому). Командир дивизиона.

Студзинский встречает

Алексей (входя). Здравствуйте, капитан.

Студзинский. Здравья желаю, господин полковник.

Алексей. Одеты?

Студзинский. Так точно. Одеты и вооружены. Все приказания исполнены.

Алексей. Ну, как?

Студзинский. Драться будут.

Алексей. Трудно.

Студзинский. Трудновато.

Алексей. Мышлаевский?

Студзинский. Днем опохмелился. Ожил. Прекрасный офицер.

Алексей. Ну вот что. На орудия внимания ноль. Снарядов не будет. Имейте в виду. Лошадей тоже. Возможно, что придется идти в пешем строю. Стало быть, стрельба из винтовок. Стрельба и стрельба. Сейчас же после моего смотра — разведите их по классам и пораньше спать. Накормите. Караулы — всех опытных юнкеров. Понятно-с?

Студзинский. Так точно. Господин полковник, разрешите спросить...

Алексей (хмуро). Можете не спрашивать. Погано-с. Бывает хуже, но редко... Ночь будет скверная, подозрительная...

Студзинский. Эх...

Алексей. Капитан Студзинский, вас унылым я еще никогда не видал.

Студзинский. Слушаю, г-н полковник.

Алексей. Ладно. Не будем времени терять. Валите к дивизиону. А я отсюда с ними буду говорить.

Студзинский. Смирно... Господа офицеры.

Тишина.

Алексей (с площадки). Здравствуйте артиллеристы.

Дивизион (за сценой). Здравья желаем, господин полковник.

Алексей. Бесподобно. Артиллеристы, слов тратить не буду, говорить не умею, потому что на митингах никогда не выступал. Скажу коротко: на наш город наступает Петлюра. И мы его будем, сукина сына, встречать. Среди вас юнкера лучших и славных артиллерийских училищ. Орлы их еще ни разу не видали сраму от них. А многие из вас — воспитанники этой гимназии. Старые ее стены смотрят на вас. Артиллеристы мортирного дивизиона! Отстоим город. Встретим бандита штыками. А когда подошлют снаряды, мы обкатаем милого президента Украины шестидюймовыми так, что небо покажется ему величиною в его собственные подштанники. Постарайтесь, артиллеристы.

Дивизион. Рады стараться, г-н полковник!

Алексей. Вольно! Действуйте, капитан.

Студзинский (за сценой). Господа офицеры, караулы — к орудиям, в цейхгауз и на выход. (Гул, движение, офицерские выкрики. Труба за сценой.)

1-й офицер (проходит с тремя юнкерами). За мной, сюда.

2-й офицер (за ним три юнкера с пулеметом). За мной.

Студзинский (за сценой). Третий взвод, ко мне.

3-й офицер (за сценой). Тулупы оденьте. (Движение).

Алексей (пробуя выключатель). Эге... Это не годится. Капитан Мышлаевский, пожалте сюда.

Мышлаевский входит.

Алексей. Вот что-с. В здании света нет. Потрудитесь в кратчайший срок осветить. Будьте любезны совершенно овладеть электричеством.

Мышлаевский. Слушаю, г-н полковник. (Убегает и кричит за сценой.) Где сторож? Подать сюда сторожа.

Максим (появляется с ключами). Ваше высокоблагородие, сию минуточку, сию. Стар я стал. Все требуют, много разного войска было. И за царя и против царя.

Мышлаевский. Живей, живее старикан! Что ползешь, как вошь на струне.

Максим. У вас ноги-то молодые, ваше превосходительство. А я стар. Каждый требует.

Мышлаевский. Здесь?

Максим. Здесь, здесь, так точно.

Мышлаевский. Открывай, старикуся.

Максим открывает ящик с выключателями.

Мышлаевский (щелкает выключателями). Ага! Так, так. (Игра света в разных шарах) Как теперь?

Голос. Погасло.

Мышлаевский. Эй! Теперь?

Голос. Горит. (Зажигается рефлектор над Александром I, затем верхний фонарь. Сцену заливает светом.)

Мышлаевский. Ну ладно — все в полном порядке. (Закрывает ящик.) Катись, патриарх, спать.

Максим. А ключик-то, ключик-то как же, ваше благородие, у вас, что ль, будет?

Мышлаевский. Ключик у меня будет, вот именно.

Максим. Вы ж его не потеряйте, ваше высокоблагородие. Ключ-то мне поручен.

Мышлаевский. Спасибо, что научил. Отчаливай, старик, в свою гавань. Стань на якорь у себя в комнате. Ты больше не нужен.

Максим уходит.

Мышлаевский. Юнкер Турбин!

Николка (появляется). Я, господин капитан.

Мышлаевский. Стать здесь. К ящику пропускать беспрепятственно командира дивизиона, старшего офицера и меня. Но никого больше.

Студзинский входит.

Мышлаевский. В случае какой-то крайности, по приказанию одного из трех — ящик взломайте.

Николка. Слушаю, господин капитан. (Брякнул винтовкой, стал на часы.)

За сценой труба.

Алексей (Студзинскому). Как караулы?

Студзинский. Разведены, г-н полковник.

Алексей. Отлично. Нуте-с. Я съезжу в штаб, потом вернусь и буду с вами ночевать. Холод собачий. Капитану Мышлаевскому поручаю отопление. Затопить.

Мышлаевский. Будет исполнено.

Алексей. Ну-с, всего хорошего. (Уходит с Студзинским.)

Мышлаевский (пьет из манерки). Фу, шут его возьми. Холодно. (Николке.) Хлебни.

Николка. Никак нет, не могу, г-н капитан.

Мышлаевский. Замерзнешь ты, голова с ухом! Елена мне потом голову за тебя оторвет. Герой! Ну ладно! Как желаешь. Через два часа я тебя сниму. Потом опять станешь. (Уходит, кричит за сценой.) Эй, первый взвод, парты в классе ломать, печи топить. Стук за сценой. Выбегают юнкера с обломками парт, топят печь, поют.

Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя...
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя.

Унылая труба. Юнкера исчезают у огня.

Картина 2-я

Появляется пустое, мрачное помещение. Надпись: «Штаб первой конной дивизии». Штандарт — голубой с желтым. Керосиновый фонарь у входа. Вечер. За окнами изредка стук лошадиных копыт. Тихо наигрывает гармоника знакомые мотивы. Вдруг за сценой свист, удары.

Голос (за окном кричит отчаянно). Шо вы, панове! За що? За що? (Визг.)

Галаньба (за сценой). Я тебя, жидовская морда... Я тебе... (Визг, выстрел.)

Телефонист (в телефон). Це я, Франько — вновь включився в цепь. В цепь кажу. Слухаете. Слухаете. Це штаб кинной дивизии.

Телефон поет сигналы. Шум за сценой. Ураган и Кирпатый в красных хвостах на папахах вводят Дезертира — сечевика. Лицо у него окровавленное.

Болботун. Що такое?

Ураган. Дезертира поймали, пан полковник.

Болботун. Якого полку? (Молчание.) Якого полку, я тебя спрашиваю?

Телефонист. Та це ж я... я из штабу, Франько, включився в цепь.

Болботун. Що ж, Бога душу твою мать. А? Що ж ты. В то время, як всякий честный казак вийшов на защиту Украинской республики бить белогвардейцев, та жидов коммунистов, в то время як всякий хлибороб встал в ряды Украинской армии, ты ховаешься в кусты! Ты знаешь, що роблють з нашими хлиборобами гетманьские офицеры, а там комиссары? Живых в землю зарывают. Чув... так я ж тебя самого закопаю в могилу. Самого. Сотник Галаньба!

Голос. Сотника требуют к полковнику. (Суета.)

Болботун. Де ж его взялы?

Кирпатый. По за штабелями сукин сын бежав, ховався.

Болботун. Ах ты зараза, зараза!

Галаньба входит. Холоден, черен, с черным штыком.

Болботун. Допросить, пан сотник, дезертира.

Галаньба (с холодным лицом берет со стола шомпол. Бьет дезертира по лицу. Тот молчит). Якого полку? (Молчание. Удар.)

Дезертир (плача). Я не дезертир. Змилуйтесь, пан сотник. Я до лазарету пробырався. У мене ноги поморожены зовсим.

Телефонист (в телефон). Де ж диспозиция. Про-хаю ласково. Командир Конной дивизии прохае диспозицию. Вы слухаете?

Галаньба. Ноги поморожены. А чому ж це ты не взяв посвитчения вид штабу своего полка. А? Якого полку? (Замахивается.)

Слышно, как лошади бегут по бревенчатому мосту.

Дезертир. Второго сечевого.

Галаньба. Знаем вас, сечевиков! Все зрадники. Изменники. Большевики. Скидай сапоги. Скидай. И если ты не поморозив ноги, а брешешь — то я тебя тут же расстреляю. Хлопцы — фонарь.

Телефонист. Пришлите нам ординарца для согласования. В слободку. Так, так. Слухаю.

Фонарем освещают дезертира.

Галаньба (вынув маузер). И вот тебе условие: ноги здоровые, будешь ты у меня на том свете. Отойдите сзади, чтобы я в кого-нибудь не попал.

Дезертир садится на пол, разувается. Молчание.

Болботун. Не правильно. Шо б другим був пример!

Кирпатый (со вздохом). Поморожены. Правду казав.

Галаньба. Записку треба було узять. Записку, сволочь. А не бежать из полка.

Дезертир. Нема у кого. У нас лекаря в полку нема. Никого нема. (Плачет.)

Галаньба. Взять его под арест, и под арестом до лазарету. Як ему лекарь ногу перевяжет, вернуть его сюда в штаб и дать ему пятнадцать шомполов, що б вин знав, без документу бегать с своего полку.

Ураган (выводя). Иди, иди!

За сценой гармоника. Голос поет уныло.

«Ой, яблочко, куда котишься,
К гайдамакам попадешь — не воротишься».

Голос (тревожно за окном). Держи их. Держи их. Мимо мосту. Погибли по льду.

Галаньба (в окно). Хлопцы. Що там? Що?

Голос. Якись жиды, пан сотник, мимо мосту по льду дали ходу из слободки.

Галаньба. Хлопцы. Разведка. По коням. По коням. Садись. Садись, Кирпатый. А ну, проскачить за ними. Тильки живыми визьмить. Живыми!

Топот за сценой Появляется Ураган. Вводит Человека с корзиной.

Человек. Миленькие, я ж ничего, что вы! Я ремесленник.

Галаньба. С чем задержали?

Человек. Помилуйте, товарищ военный...

Галаньба. Що? Товарищ? Кто ж тут тебе товарищ?

Человек. Виноват, господин военный...

Галаньба. Я тебе не господин. Господа с гетманом в городе вси сейчас. И мы твоим господам кишки повыматываем. Хлопец, дай тебе близче. Урежь этому господину по шее. (Один гайдамак бьет его по шее.) Теперь бачить, яки господа тут. Видишь? Ты знаешь, что. Кто ты? Ты шпион.

Болботун. Правильно!

Еврей. Клянусь — нет!

Галаньба. Сознавайся, что робыл у нас в тылу.

Еврей. Ничего, ничего, пане сотник, я портной здесь, в слободке живу. В мене здесь старуха мать.

Болботун. Здесь у него мать, в городе дети — весь земной шар занял.

Галаньба. Ну, я вижу, с тобой не сговоришь. Хлопец, открой фонарь, поддержи его за руки. (Жжет лицо.)

Еврей. Пане... пане... бойтесь Бога... Що вы робите? Я не могу больше. Я не могу больше. Пощадите.

Галаньба. Сознаешься, сволочь.

Еврей. Сознаюсь.

Галаньба. Шпион.

Еврей. Да, да. (Пауза.) Нет, нет. Не сознаюсь. Я ни в чем не сознаюсь. Це я от боли. Панове, у меня дети, жена... я портной. Пустите, пустите.

Галаньба. Ах, тебе мало. Хлопцы, руку, руку ему держите.

Еврей. Убейте меня лучше. Сознаюсь. Убейте.

Галаньба. Що робыл в тылу?

Еврей. Хлопчик, родненький, миленький, оставь фонарь. Я все скажу. Шпион я. Да, да. О, мой бог!

Галаньба. Коммунист?

Еврей. Коммунист.

Болботун. Жида не коммуниста не бывает на свете. Як жид — коммунист.

Еврей. Нет, нет. Что мне сказать, пане? Що мне сказать? Тильки не мучьте. Не мучьте. Злодеи, злодеи, злодеи! (В исступлении вырывается и бросается в окно.) Я не шпион.

Галаньба. Тримайте его хлопцы. Держи.

Ураган. В прорубь выскочит.

Галаньба стреляет еврею в спину.

Еврей (падая). Будьте вы про...

Болботун. Эх, жаль, эх, жаль.

Галаньба. Держать нужно было.

Кирпатый. Легкою смертью помер, собака. (Грабят тело.)

Телефонист. Слухаю, слухаю... Слава... Слава... Пан полковник.

Болботун (в телефон). Командир первой кинной полковник Болботун... Слухаю... Так... так... выезжаю зараз. (Галаньбе). Пан сотник, прикажить швитче, чтоб вси четыре полка садились на конь. Подступы к городу взяли. Слава! Слава!

Все. Слава! Наступление! (Суета.)

Галаньба (в окно). Садись! Садись! По коням!

За окном гул. «Ура!» Галаньба убегает.

Болботун. Снимай аппарат! Коня мне!

Телефонист снимает аппарат. Суета.

Ураган. Коня командиру!

За окном топот, гул, крики, свист. Все выбегают со сцены. Потом гремит гармоника.

Картина 3-я

Вспыхивает. Рабочий кабинет гетмана во дворце. Громадный письменный стол. За ним телефонные аппараты. Отдельно полевой телефон. На стене портрет Вильгельма второго. Ночь. Кабинет ярко освещен. Дверь открывается и Камер-Лакей впускает Шервинского.

Шервинский. Здравствуйте, Федор.

Лакей. Здравия желаем, господин поручик.

Шервинский. Как, никого нет? Федор, а кто из адъютантов дежурит у аппарата?

Лакей. Его сиятельство, князь Новожильцев.

Шервинский. А где же он?

Лакей. Не могу знать. С полчаса назад вышли.

Шервинский. Как это так? И аппараты полчаса стояли без дежурного? Ничего не понимаю.

Лакей. Да никто не звонил. Я все время был у дверей.

Шервинский. Мало ли что не звонил. А если бы позвонил? В такой момент, черт знает что такое.

Лакей. Я бы принял телефонограмму. Они так и распорядились, чтобы пока вы не придете, я бы записывал.

Шервинский. Вы? Записывать военные телефонограммы? Да у меня размягчение мозга. А, понял, понял. Он заболел.

Лакей. Никак нет. Они вовсе из дворца выбыли.

Шервинский. Вовсе из дворца? Вы шутите, дорогой Федор. Не сдав дежурство, отбыл из дворца! Значит — он в сумасшедший дом отбыл!

Лакей. Не могу знать. Только они забрали свою зубную щетку, полотенце и мыло из адъютантской уборной. Я же еще газету давал.

Шервинский. Что? Какую газету?

Лакей. Я же докладываю, г-н поручик. Во вчерашний номер они мыло завернули.

Шервинский. Позвольте, да вот его шашка.

Лакей. Да они в штатском уехали.

Шервинский. Или я с ума сошел или вы. Запись-то он мне оставил, по крайней мере? (Шарит по столу.) Ничего нет. Что-нибудь приказал передать?

Лакей. Приказали кланяться.

Шервинский. Вы свободны, Федор.

Лакей. Слушаю. Разрешите доложить, г-н адъютант.

Шервинский. Нуте-с?

Лакей. Они изволили неприятное известие получить.

Шервинский. Откуда? Из дому?

Лакей. Никак нет. По полевому телефону. И тотчас же заторопились. При этом в лице изменились.

Шервинский. Мне кажется, Федор, что вас не касается окраска лица адъютантов его светлости. Вы лишнее говорите.

Лакей. Прошу извинить, г-н поручик. (Уходит.)

Шервинский (протяжно свистит, потом говорит в телефон на гетманском столе). Будьте добры 15-12. Мерси. Это квартира князя Новожильцева? Попросите Сергея Николаевича. Что? Во дворце? Его нет во дворце. Я сам говорю из дворца. Постой, Сережа — да это твой голос. Сере... позвольте... (Телефон звонит отбой.) Что за нахальство... я же отлично слышал, что это он сам. (Пауза) Шервинский... Шервинский... (Вызывает по полевому телефону. Телефон пищит.) Это штаб Святошинского отряда? Попросите Начштаба. Как это нет? Помощника. Вы слушаете? (Пауза.) Фу ты, черт. (Садится за стол, звонит Входит Лакей. Шервинский пишет записку) Федор, сейчас же эту записку вестовому, чтоб срочно поехал ко мне на квартиру, на Львовскую улицу. Там ему по этой записке дадут сверток, чтобы сейчас же привез сюда. Вот три карбованца ему на извозчика. Вот записка в комендатуру на пропуск.

Лакей. Слушаю. (Уходит.)

Шервинский (трогает баки, задумчиво). А, пожалуй, без них я даже красивее буду. Чертовщина. Честное слово, как быть с Еленой. Елена. (На столе звонит телефон.) Я слушаю. Да... Личный адъютант его светлости, поручик Шервинский. Здравия желаю, ваше превосходительство. Как-с? (Пауза.) Болботун. Как? Со всем штабом? Слушаю. Так-с. Передам. Слушаю, ваше превосходительство. Его светлость должен быть в двенадцать часов ночи. (Вешает трубку. Пауза.) Я убит, господа. (Свистит.) Вот так клюква!

За сценой глухая команда — «СМИРНО». Потом многоголосый крик караула — «ЗДРАВИЯ ЖЕЛАЕМ, ВАША СВЕТЛОСТЬ!»

Лакей (открывая обе половины двери). Его светлость!

Гетман (входит. Он в богатейшей черкеске, малиновых шароварах и сапогах без каблуков, кавказского типа и без шпор. Блестящие генеральские погоны Коротко подстриженные седеющие усы Гладко обритая голова. Лет 45-ти). Здравствуйте, поручик.

Гетман. Приехали?

Шервинский. Осмелюсь спросить, кто?

Гетман. Я назначил без четверти двенадцать совещание у меня. Должен быть командующий Русской Армией, Начальник гарнизона и представители германского командования. Где они?

Шервинский. Не могу знать. Никто не прибыл.

Гетман. Сводку мне за последний час. Живо.

Шервинский. Осмелюсь доложить вашей светлости. Я только что принял дежурство. Корнет, князь Новожильцев, дежуривший передо мной...

Гетман. Я давно уже хотел поставить на вид вам и другим адъютантам, что следует говорить по-украински. Это безобразие в конце концов! Ни один человек не говорит на языке страны, а на украинские части это производит самое отрицательное впечатление. Прохаю ласкаво.

Шервинский. Слухаю, ваша светлость. Дежурный адъютант, корнет... (В сторону.) Как «князь» по-украински?.. черт... (Вслух.) Новожильцев, временно исполняющий обязанности... я думаю, что вин захворав.

Гетман. Говорите по-русски.

Шервинский. Слушаю, ваша светлость. Корнет Новожильцев отбыл домой внезапно, по-видимому, захворав до моего прибытия.

Гетман. Что вы такое говорите? Отбыл с дежурства? Вы сами-то как — в здравом уме? Бросил дежурство? Что у вас тут происходит, в конце концов. (Звонит по телефону.) Комендатура... Дать сейчас же наряд... по голосу надо слышать кто говорит! Наряд на квартиру к моему адъютанту корнету Новожильцеву. Арестовать его и доставить в комендатуру. Сию минуту. Зараз!

Шервинский (в сторону). Будешь знать, как чужими голосами по телефону разговаривать. Хам.

Гетман. Ленту он доставил.

Шервинский. Так точно. Но на ленте ничего нет.

Гетман. Да что ж, он, спятил? Да я его расстреляю сейчас же, у дворцового парапета. Я вам покажу всем. Соединитесь сейчас же со штабом командующего. Просить немедленно ко мне. То же самое Начгарнизона и всех командиров полков. Живо...

Шервинский. Осмелюсь доложить, ваша светлость, — известие чрезвычайной важности.

Гетман. Какое там еще известие?

Шервинский. Пять минут назад мне звонили из штаба командующего и сообщили, что его сиятельство, командующий Добровольческой армией при вашей светлости, тяжко заболел и отбыл со своим штабом в германском поезде в Германию. (Пауза.)

Гетман. Что? Вы в здравом уме? У вас глаза больные. Вы соображаете, о чем вы доложили? Что такое произошло? Катастрофа, что ли? Они бежали. Что же вы молчите? Ну.

Шервинский (в сторону). Ну, Шервинский. (Вслух.) Так точно, ваша светлость. Катастрофа. В десять часов вечера петлюровские части прорвали фронт и конница Болботуна пошла в прорыв.

Гетман. Болботуна. Где?

Шервинский. За слободкой. В десяти верстах.

Гетман. Погодите, погодите... так... Что такое... Вот что... Во всяком случае — вы отличный, расторопный офицер, я давно это заметил. Вот что, сейчас же соединяйтесь со штабом германского командования и просите представителя его сию минуту пожаловать ко мне.

Шервинский. Слушаю. (По телефону.) Третий... Зайн зи битте зо либенсвюрдих ден херрн майор фон Дуст анс телефон цу биттен. Я... я... (Стук в дверь)

Гетман. Войдите, да.

Лакей (входит). Представители германского командования, генерал фон Шратт и майор фон Дуст, просят их принять.

Гетман. Просите сюда сейчас же. (Шервинскому.) Отставить. (Лакей впускает фон Шратта и фон Дуста. Оба в серой форме, в гетрах. Шратт — длиннолицый, седой. Дуст — с багровым лицом. Оба в моноклях.)

Шратт. Вир хабен ди эре ирэ хохейт цу бегрюсен.

Гетман. Их фрейз мих херцлих, даст зи, мейне херрен, гекомен зинд. Битте, немен зи платц. (Немцы усаживаются). Их хабе эбен ди нахрихт фон дер шверем цуштанде унзерер армэ бекомен.

Шратт. Дас хабен вир шо зейт ланге эрфарен.

Гетман (Шервинскому). Пожалуйста, записывайте протокол совещания.

Шервинский. Слушаю. По-русски, разрешите, ваша светлость?

Гетман. Генерал, могу попросить говорить по-русски?

Шратт (с резким акцентом). О, с большим удовольствием.

Гетман. Мне сейчас стало известно, что петлюровская команда прорвала городской фронт.

Шервинский пишет.

Гетман. Кроме того, из штаба русского командования я имею какие-то совершенно невероятные известия. Штаб русского командования позорно бежал. Дас ист я унерхёрт. (Пауза.) Я обращаюсь через ваше посредство к германскому правительству со следующим заявлением. Украине угрожает смертельная опасность. Банды Петлюры грозят занять столицу. В случае такого исхода в столице произойдет анархия. Поэтому я прошу германское командование немедленно дать войска для отражения хлынувших сюда банд и восстановления порядка на Украине — столь дружественной Германии.

Шратт. С сожалени германски командование не имэить возможности такое сделать.

Гетман. Как? Уведомите, генерал, почему?

Шратт. Физиш унмоглих. Это физически невозможно есть. Эрстенс — во-первых: у Петлюры, по сведениям штаба — двести тысщ войск, великолепно вооружен. А между тем, германски командование забирайт дивизии и уводит их в Германии.

Шервинский (в сторону). Ах, сукины дети!

Шратт. Таким образом, в распоряжении нашем вооружени достаточны сил нет. Во-вторых, вся Украина, оказывает, на стороне Петлюры.

Гетман. Поручик, подчеркните эту фразу в протоколе.

Шервинский. Слушаюсь.

Шратт. Я ничего не имейт протиф. Подчеркните. Итак, остановить Петлюру невозможно.

Гетман. Значит, меня, армию и правительство — германское командование внезапно оставляет на произвол судьбы.

Шратт. Ниэт. Ми командованы брать меры спасению вас.

Гетман. Какие же меры командование мне предлагает?

Шратт. Моментальную эвакуацию вашей светлости. Тотчас вагон и в Германию.

Гетман. Простите, — я ничего не понимаю. Как же так, виноват? Может быть, это германское командование эвакуировало князя Белорукова?

Шратт. Точно так.

Гетман. Без согласия со мной! (Волнуясь.) Я заявляю правительству Германии протест против таких действий. Я не согласен. У меня есть еще возможность собрать армию в городе и защищать его своими средствами Но ответственность за разрушение столицы ляжет на германское командование. И я думаю, что правительства Англии и Франции...

Шратт. Германское правительство ощущает достаточно силы, чтобы не давать разрушение столицы.

Гетман. Это угроза, генерал!

Шратт. Предупреждение, ваша светлость. У вашей светлости не имеется никаких сил в распоряжении. Положение катастрофическое.

Дуст (тихо Шратту). Мейн генерал, вир хабен гар кэйне цайт, вир мюссен...

Шратт. Я! Я! Итак, ваша светлость... позвольте сообщить последнее. Мы сейчас хватали сведения, что конница Петлюры восемь верст от Киева и утром завтра она выдет...

Гетман. Я узнаю об этом последний!

Шратт. Ваша светлость знает, что будет его, случае взятия в плен. По вашей светлости у Петлюры есть приговор. Она весьма есть очень печален.

Гетман. Какой приговор?

Шратт. Прошу извинения у вашей светлости. (Пауза.) Повиэсить. (Пауза.) Позвольте вас попросить ответ мгновенно. В моэм распоряжении имею только диесять маленьких минут. После этого — я раздеваю с себя ответственность жизнь вашей светлости.

Гетман (после большой паузы). Я еду.

Шратт (Дусту). Будьте любезны, майор — дэствовать тайно и без всякий шум.

Дуст. О, никакой шум. (Стреляет из револьвера в потолок два раза.)

Шервинский растерян.

Гетман (берясь за револьвер). Что это значит?

Шратт. О, будьте спокойны, ваша светлость. (Скрывается в портьере правой двери.)

За сценой гул, крики. «КАРАУЛ, В РУЖЬЕ». Топот.

Дуст (открывая среднюю дверь). Руих! Спокойно! Генерал фон Шратт зацепил брюками револьвер, ошибочно попал к себе на голова.

Голоса (за сценой). Гетман, где Гетман?

Дуст. Гетман есть очень здоровый. Ваша светлость, любезно высуньтесь... Караул...

Гетман (в средней двери). Все спокойно. Прекратите тревогу!

Дуст (в дверь). Прошу пропускайт врача с инструментом.

Тревога утихает. Входит германский врач с ящиком и медицинской сумкой. Закрывает дверь на ключ.

Шратт. Ваша светлость, прошу переодеться в германский форм и, как будто, я есть раненый вас в моем виде, вывезем. А вы, как будто есть во дворце, чтобы никто в городе не знал. Чтоб не вызвать возмущения, среди караул.

Гетман. Делайте, как хотите.

Дуст (вынимая из ящика германскую форму.). Прошу, ваша светлость. Где угодно?

Гетман. Направо, в спальне. (Он, Дуст и врач уходят.)

Шервинский (у авансцены). Бежать, что ли? Поедет Елена или не поедет? (Решительно к Шратту.) Ваше превосходительство! Покорнейше прошу взять меня с гетманом. Я его личный адъютант. Кроме того, со мной моя... невеста.

Шратт. С зожалением, поручик, не только невеста, но и вас я не могу брать, только одного гетмана. Если вы хотите ехайт, отправляйтесь станцию, наш штабной поезд только имейт в виду, мест нет — там уже есть личный адъютант.

Шервинский. Кто?

Шратт. Как его... Князь Новожильцев.

Шервинский. Новожильцев. Да когда же он успел?

Шратт. Когда катастрофа, каждый станет проворный очень. Он был у нас в штабе сейчас.

Шервинский. И он там, в Берлине, будет при гетмане служить.

Шратт. О, нэйт. Гетман будет один: никакая свита. Мы только довезем до границ, кто желает спасать свою шею от ваших мужиков, а там — каждый как желает.

Шервинский. О, покорнейше благодарю. Я и здесь сумею спасти свою шею.

Шратт. Правильно, молодой человек. Никогда не следует покидать родину.

Гетман (входит с Дустом и врачом. Переодет германским генералом. Растерян. Курит). Все бумаги здесь сжечь, поручик.

Дуст. Хер доктор, зейн зи либенсвюрдих. Ваша светлость, пожалуйста, садитесь. (Усаживают.)

Врач (забинтовывает ему голову наглухо). Фертиг...

Шратт (Дусту). Машину.

Дуст. Зоглейх. (Уходит.)

Шратт. Ваша светлость, ложитесь.

Гетман. Но... нужно объявить об этом народу... манифест.

Шратт. Манифест, и я... пожалуй...

Гетман (глухо). Поручик, пишите. Бог не дал мне силы... и я...

Дуст (входя). Нет времени манифест.

Шратт. Из поезда телеграммой. Ваша светлость, ложитесь. (Гетмана укладывают на диван. Шратт прячется. Среднюю дверь открывают. Появляется лакей. Дуст, врач и лакей выносят гетмана в левую дверь. Шервинский помогает до двери, возвращается. Входит Шратт.) Все в порядке. (Смотрит на часы-браслет.) Один час ночи. (Надевает кепи и плащ.) До свидания, поручик. Вам советую не задерживаться здесь. Снимайте погоны. (Прислушиваясь.) Слышите?

Шервинский. Беглый огонь.

Шратт. Именно. Каламбур. Беглый. Пропуск имеете?

Шервинский. Точно так.

Шратт. Так. До свидания. Спешите. (Уходит.)

Шервинский. Честь имею кланяться, ваше превосходительство. (Подавлен) Чистая немецкая работа. (Внезапно оживает.) Нуте-с, времени нету. Нету, нету, нету. (У стола.) О, портсигар, золотой. Гетман забыл. Оставить его здесь? Невозможно. Лакеи сопрут. Ого! Фунт, должно быть, весит. Историческая ценность. (Закуривает, прячет в карман.) Нуте-сь! Бумаг мы никаких палить не будем, за исключением адъютантского списка. (Рвет бумаги и прячет в карман.) Так-с. (За столом.) Свинья я, или не свинья? Нет, я не свинья. (В телефон.) 14-05. Да. Это дивизион? Командира к телефону попросите срочно. Разбудить. (Пауза.) Полковник Турбин? Говорит Шервинский. Слушайте, Алексей Васильевич, внимательно: гетман драпу дал. Серьезно говорю... гетман драпу дал... дал драпу, говорю... Да все равно, пускай слышат. Вам сообщаю потому, что жаль наших офицеров. Драпу дал, говорю, вам... Вот и спасай людей. Поступайте, как хотите. Нет, до рассвета есть время. Елене Васильевне передайте, чтобы из дому завтра ни в коем случае не выходила. Я приеду к вечеру прятаться. Прощайте. Спасайте дивизион. (Дает отбой.) И совесть моя чиста и спокойна. (Звонит. Входит лакей.) Вестовой привез пакет?

Лакей. Так точно.

Шервинский. Сейчас же дайте его сюда.

Лакей выходит, потом возвращается с узлом.

Шервинский. Благодарю вас.

Лакей (растерянно). Позвольте узнать, что с их светлостью.

Шервинский. Что это за вопрос.

Лакей. Виноват.

Шервинский. Вы хороший человек, Федор. В вашем лице есть что-то эдакое... привлекательное... пролетарское... Гетман изволит почивать. И вообще, молчите.

Лакей. Так-с.

Шервинский. Федор, живо, из адъютантской уборной принесите мне мое полотенце, бритву, мыло.

Лакей. Газету прикажете?

Шервинский. Совершенно верно, и газету.

Лакей выходит в левую дверь.

Шервинский (надевает штатское пальто и шляпу. Снимает шпоры, свою шашку и шашку Новожильцева увязывает в узел. Появляется лакей.) Идет мне эта шляпа?

Лакей. Как же-с. Бритвочку в карман возьмете.

Шервинский. Бритву в карман. Ну-с, дорогой Федор. Позвольте вам на память оставить пятьдесят карбованцев.

Лакей. Покорнейше вас благодарю.

Шервинский. А также пожать вашу честную трудовую руку. Не удивляйтесь. Я демократ по натуре. Федор — а адъютантом никогда не служил.

Лакей. Понятно.

Шервинский. Во дворце никогда не был. Вас не знаю. Вообще, я оперный артист.

Лакей. Неужто — ходу дал?

Шервинский. Смылся.

Лакей. Ах, сволочь.

Шервинский. Неописуемый бандит.

Лакей. А нас всех, стало быть, на произвол судьбы.

Шервинский. Вы же видите. Вам-то еще полгоря. Но каково мне? Ну, дорогой Федор, задерживаться я больше не могу. Как ни приятно беседовать с вами... (Далекий пушечный гул.) Слышите! До свиданья. (От двери.) Федор, вы человек хороший. И пока я у власти, дарю вам этот кабинет. Что вы смотрите? Чудак. Вы сообразите, какое одеяло выйдет из этой портьеры. (Исчезает.)

Лакей. Ну, ну... (Вдруг яростно срывает портьеру с двери.)

Занавес

Акт третий

Картина 1-я

Вестибюль гимназии. В печке догорает огонь. У ящика с выключателями Николка на часах. Ружья в козлах. На нижней площадке Мышлаевский, первый, второй и третий офицеры. Студзинский на верхней площадке с листом и карандашом в руках. Рассвет.

Студзинский (кричит). Тарувин7. (Голос из подвала: Я.) Терский. (Есть.) Тунин. (Есть.) Ушаков. (Я.) Федоров. (Гул голосов и выкрики «нету».) Фирсов. (Есть.) Хотунцев. (Есть.) Яшвин. (Гул «нету».) Вольно. (Проверяет лист.)

За сценой топот, движение, звон шпор, говор.

Мышлаевский (кричит). Батарея! Можете курить! (Вынимает портсигар.)

1-й офицер. Позвольте огоньку, г-н капитан.

Мышлаевский. Ради Бога. (Курят.)

1-й офицер. Двадцати человек не хватает, однако.

2-й офицер. М-да... То-то на капитане лица нет.

Мышлаевский. Чепуха. Подойдут. Вот холод дьявольский, — это паршиво. В двух классах все парты поломали. Да разве за одну ночь натопишь?

2-й офицер. Немыслимо. (Топчется, напевая сквозь зубы «Как ныне сбирается вещий Олег».)

Мышлаевский (юнкерам). Что? Озябли? (Голос: «Так точно, г-н капитан, прохладно».) Так чего же вы стоите на месте? Синий как покойник. Потопчитесь. Разомнитесь. После команды «вольно» вы не монумент! Каждый сам себе печка! Пободрей! (Топот, звон шпор.)

2-й офицер (напевает. За сценой напевают тот же мотив, ритмически звеня шпорами.) Вот это так. Трудненько с ними, г-н капитан.

Мышлаевский. Что говорить.

2-й офицер (напевает). Их села и нивы... (Звон шпор за сценой.)

1-й офицер. Командир что-то не едет, уже семь...

Мышлаевский. В штаб уехал. Известия, наверно, есть.

1-й офицер. Я думаю, г-н капитан, что сегодня придется с Петлюрой повстречаться. Интересно, какой он из себя.

3-й офицер (мрачно). Узнаешь. Не спеши.

Мышлаевский. Наше дело — маленькое, но верное. Прикажут — повидаем.

1-й офицер. Так точно.

2-й офицер. «Тара... лили...»

1-й офицер. Огонь-то стих.

Студзинский (внезапно на верхней площадке). Дивизион, смирно! (Пауза.) Господа офицеры.

1-й офицер. Приехал. (Бросают папиросы.)

Мышлаевский. Первая батарея, смирно!

3-й офицер. Вторая батарея, смирно!

Мышлаевский. Подровняйте, подровняйте.

Алексей (появляется, крайне взволнован. Студзинскому.) Список, скольких нет.

Студзинский (тихо). Двадцати двух человек.

Алексей. Позвольте-ка мне его.

Студзинский. Слушаю.

Алексей. Наша застава на Денисовке. Вернуть ее. (Прянет список за обшлаг. Подходит к парапету, кричит.) Здравствуйте артиллеристы! (Студзинский и Мышлаевский делают знаки. Крик: «Здравия желаем, господин полковник». Пауза.) Приказываю дивизиону слушать внимательно то, что я ему объявляю. (Тишина.) За ночь... в нашем положении, в положении всей Русской армии, и, я бы сказал, в государственном положении на Украине, произошли резкие и внезапные изменения. (Пауза.) Поэтому я объявляю вам, что наш дивизион я распускаю. (Мертвая тишина. Студзинский, Мышлаевский и все офицеры поражены) Борьба с Петлюрой закончена. Приказываю всем, в том числе и офицерам, немедленно снять с себя погоны и все знаки отличия, и немедленно же бежать и скрыться по домам. (Вытирает пот со лба. Пауза.) Я кончил. Исполнять приказание. (Мертвая тишина.)

3-й офицер. Что такое? Это измена!

За сценой волнение. Гул. «Его надо арестовать». «Арестовать». «Мы ничего не понимаем». «Петлюра ворвался». «Вот так штука». «Я так и знал». «Тише».

1-й офицер. Что это значит?

3-й офицер (внезапно выйдя из оцепенения). Эй, первый взвод, за мной! (Выбегают юнкера с винтовками). Г-н полковник, вы арестованы.

2-й офицер. Арестовать его. Он предался Петлюре.

Мышлаевский (удерживая 3-го офицера). Постойте, поручик...

3-й офицер. Пустите меня, г-н капитан. Руки прочь!

Мышлаевский. Взвод, назад!

Студзинский. Назад, вам говорят! Не слушать младших офицеров!

1-й офицер. Господа, что это?

2-й офицер. Господа... (Суматоха.)

3-й офицер. Агент Петлюры... Не слушать старших офицеров!

Голос (за сценой). В дивизионе бунт!

1-й офицер. Что вы делаете?

Студзинский. Молчать. Смирно!

3-й офицер. Взять его!

Мышлаевский. Замолчите сию минуту!

Алексей. Молчать! Я буду еще говорить.

2-й офицер. Тише. Погодите.

3-й офицер (Мышлаевскому). Вы тоже заодно с ним.

Студзинский. В чем дело, Алексей Васильевич? Посмотрите, что происходит. На места. Я принимаю команду над дивизионом. Дивизион.

Алексей. Смирно!

Мышлаевский. Смирно! (3-му офицеру.) Уберите свой взвод сию минуту. Назад.

1-й офицер. Смирно! На месте! (Голоса, гул «Смирно».)

Мышлаевский. Успокойтесь.

Алексей (подняв руку). Тише. Я буду говорить. (Наступает тишина.) Дивизион, слушать. Да, да. Очень я был бы хорош, если пошел бы в бой с таким составом, который мне послал Господь Бог в вашем лице. Но, господа, то, что простительно юноше-добровольцу, не простительно (3-му офицеру) вам, господин поручик. Я слишком понадеялся на вашу дисциплину, полагая, что вы исполните мое приказание, не требуя объяснений... Оказывается, я вас переоценил. Что ж. Итак, я думаю, что каждый из вас поймет, что случилось несчастье, что у командира вашего язык не поворачивается сообщить вам позорные вещи. Но вы недогадливы. Кого вы желаете защищать? Ответьте мне. (Мотание.) Отвечать, когда спрашивает командир. Кого?

3-й офицер. Гетмана обязались защищать.

Алексей. Гетмана. Отлично. Дивизион! Сегодня, в три часа утра, гетман, бросив на произвол судьбы армию, бежал, переодевшись германским офицером, в германском поезде в Германию. Так что, в это время, когда поручик собирается защищать гетмана, его давно уже нет. Он благополучно следует в Берлин. (Гул. В окнах рассвет.) Но этого мало. (Пауза.) Одновременно с этой канальей бежала по тому же направлению другая каналья — его сиятельство командующий армией — князь Долгоруков. Так что, друзья мои, не только некого защищать, но даже и командовать нами некому, ибо штаб князя дал ходу вместе с ним. (Гул.) Тише. Меня предупредил единственный, оказавшийся порядочным из штабных офицеров Шервинский, и сейчас я проверил эти сведения. Итак, вот мы, нас двести человек, а там — Петлюра, да что я говорю, не там — а здесь. Друзья мои, сейчас его конница на окраине города. У него двухсоттысячная армия, а у нас на месте — мы... три, четыре пехотных дружины и три батареи. Понятно... Тут один из вас вынул револьвер по моему адресу. Он меня страшно испугал! Мальчишка!

3-й офицер. Господин полковник!

Алексей. Молчать! Ну, так вот-с. Если при таких условиях вы все же вынесли бы сейчас постановление защищать... что... кого... Одним словом, идти в бой — я вас не поведу. Потому что в балагане я не участвую, тем более что за балаган заплатите своею кровью, и совершенно бессмысленно вы. (Утирает лоб.) Дети мои, слушайте меня! Я кадровый офицер, вынесший всю войну с германцами, чему свидетель капитан Студзинский и Мышлаевский, на свою совесть и ответственность принимаю все, все... Вас предупреждаю и, любя вас, посылаю домой. (Отворачивается. Рев голосов. Отдельные выкрики: «Что это делается», «Винтовки-то брать, что ли», «Взорвать гимназию», «Вали, братцы», «Убить их мало», «Повесить». Выбегают отдельные юнкера.

3-й офицер, закрыв лицо руками, плачет.)

2-й офицер (срывает погоны). К чертовой матери. К чертовой матери.

Николка (на часах у телефона, швырнув винтовку). Штабная сволочь!

Гул, рев, топот.

Мышлаевский (кричит). Тише... (Тишина.) Г-н полковник, разрешите зажечь здание гимназии.

Алексей. Не разрешаю. (Пушечный выстрел. Дрогнули стены.) Поздно. Бегите домой.

Мышлаевский. Юнкера! Бей отбой. Домой. (Труба за сценой. С грохотом бросаются винтовки.) Юнкер Турбин, ломайте ящик. Гасите свет.

Николка ударяет винтовкой ящик, взламывает ящик. Разбивает щит. Свет мгновенно гаснет, и все исчезает.

Долгая пауза. Затем зарево. В печке огонь Разбросаны винтовки. Весь пол усеян обрывками бумаги. Алексей сидит на корточках и жжет бумаги. Рвет. Взломанный шкаф.

Алексей. Отойди от меня, старик, ради самого Создателя.

Максим. Ваше высокоблагородие. Куда ж это я отойду? Мне отходить нечего от казенного имущества. В двух классах парты поломали. Такого убытку наделали, что я выразить не могу. А свет... ведь что ж это мне делать теперь? А? Ведь это чистый погром. Много войска бывало, а такого, извините...

Алексей. Старик, уйди от меня.

Максим. Меня теперь хоть саблей рубить, я уйти не могу. Мне сказано господином директором: «Максим, ты один остаешься... Максим, гляди».

Алексей. Ты, старичок, русский язык понимаешь. Убьют тебя, как перепела, если ты тут торчать будешь. Уйди куда-нибудь в подвал. Скройся там, чтоб твоего и духу не было.

Максим. Всякие, и за царя, и против царя были... солдаты оголтелые... а чтобы щиты ломать...

Алексей. Куда ж она девалась? (Шарит. Второй шкаф разбивает ногой.)

Максим. Ваше превосходительство — ведь у него ключ есть! Гимназический шкаф, а вы его ножкой... (Поднимаясь вверх по лестнице, крестится.) Царица Небесная, Владычица. Настала наша кончина. Антихристово нашествие. Господи Иисусе. (Подходит к щиту, всплескивает руками.) Господи Иисусе. (За сценой удар.)

Алексей. Так его, даешь! Еще даешь! Концерт! Музыка! Ну, попадешься ты когда-нибудь, пан гетман, попадешься. Сволочь, сволочь, сволочь. (Наверху появляется Мышлаевский.)

Максим. Ваше превосходительство, хоть вы ему прикажите. Что ж это такое? Шкаф ногой изломал.

Мышлаевский. Я теперь тебе такое же превосходительство, как и преосвященство. Старик, не путаться под ногами. Вон...

Максим. Прямо татары. (Исчезает.)

Мышлаевский (издали). Алеша! Зажег я цейхгауз, будет Петлюра шиш иметь, вместо шинелей.

Алексей. Бога ради, не задерживайся.

Мышлаевский. Дело маленькое. Сейчас со Студзинским вкатим две бомбы в стену и ходу. Отзвонили и с колокольни долой. Чего же ты тут сидишь?

Алексей. Пока застава не прибежит, не могу.

Мышлаевский. Алеша, надо ли? А?

Алексей. Ну, что говоришь, капитан!

Мышлаевский. Я тогда с тобой останусь.

Алексей. На что ты мне нужен? Беги скорей. Я следом за вами. Николка, погляди, ушел ли. Гони его в шею, ради Бога.

Мышлаевский. Ладно! Алешка, смотри, не рискуй.

Алексей. Учи ученого.

Мышлаевский уходит.

Алексей. Серьезно, и весьма. Весьма серьезно. Да, да, да... Застава бы не засыпалась. (Тревожно смотрит на часы)

Николка (появляется наверху). Алеша!

Алексей. Ты, что ж, шутки со мной шутить вздумал? Сию секунду домой. Снять погоны. Вон!

Николка. Я без тебя, господин полковник, не пойду.

Алексей. Что?

Николка. Стреляй, стреляй в родного брата!

Алексей. Болван!

Николка. Ругай, ругай родного брата. Я знаю, чего ты сидишь. Знаю. Ты — командир — смерти от позора ждешь. Ну, так я тебя караулить буду. Ленка меня убьет.

Алексей. Эй, кто-нибудь! Взять юнкера Турбина! Капитан Мышлаевский!

Николка. Все уже ушли.

Алексей. Ну, ладно же... Я с тобой дома поговорю. (Шум, топот.) Дождался, щенок! (Бросается на шум. Голоса: «Конница Петлюры следом», «Ходу. Ходу».) Караулы, слушай мою команду. Подвальными ходами, срывайте погоны по дороге. (За сценой пробегаем караул.) Беги. Беги. Беги. Я вас прикрою. (Бросается к окну, выбивает стекла и бросает гранату. Николка бросает другую гранату.) Беги, я тебя умоляю. Ленку пожалей.

Николка. Г-н полковник, Алешка, Алешка, что же ты наделал.

Алексей. Унтер-офицер Турбин, брось геройство к чертям. (Смолкает.)

Николка. Г-н полковник. Это не может быть... Алеша. Поднимись.

За сценой топот. Выбегают Ураган, Кирпатый. В руках шашки.

Ураган. Тю! Бач! Бач! Тримай его! Тримай! (Захватывают низ сцены.)

Кирпатый стреляет из револьвера в Николку.

Галаньба (вбегая). Живьем! Живьем визьмите его, хлопцы!

Кирпатый. Ишь, волченок. Ах, сукино отродье!

Николка отползает от Алексея вверх по ступенькам, оскалился, бледен.

Ураган. Не уйдешь. Не уйдешь. (Бегут наверх. В это время Гайдамак появляется сверху.)

Николка. Ишь, висельники! Не дамся. Не дамся! Бандиты! (Мгновенно вскакивает на перила, на выходе у самого портрета и, перекрестившись, бросается вниз. Внизу за сценой грохот его падения, топот.)

Кирпатый (наверху, хлопнув себя по бедрам, восторженно и ошеломленно). Ах, сукин сын! Циркач! (Стреляет Николке вслед один раз из револьвера.)

Галаньба. Держите его, хлопцы! Що ж вы выпустили. Э... э...

Ураган со средней площадки стреляет вслед. Гайдамаки бегут вниз перехватить Николку. Глухой, одинокий выстрел за сценой.

Галаньба (машет рукой). Взвод, сюда! Сюда! Ура! Взяли гимназию. Взяли! (За сценой многоголосый крик: «Слава! Слава!») По коридорам гимназии, хлопцы, швидче! Выбивайте остатки! (Гайдамаки, в черных хвостах, бегут, рассыпаясь повсюду.)

Кирпатый (поверху машет шашкой). Нема больше никого. Нема белогвардейцев! Победа, победа!

Галаньба. Хлопцы, пулеметы к окнам. Занимайте все углы. Зараз, зараз! (Гайдамаки разбегаются.)

Кирпатый (на средней площадке, наклонясь к Алексею). Не дыхает. Падаль офицерская. (Толкает ногой.)

Ураган. Брось. Убитый в бою.

Кирпатый. Офицерская наволочь. Бач, полковник. Ишь ты, штаны яки сыни...

Галаньба (поднимаясь по лестнице). Убрать его вон. (Гайдамаки окружают труп.)

Ураган и Кирпатый. Гоп!

Раскачивают Алексея и бросают его в провал Труба за сценой. Гул далеких криков Появляется Болботун. За ним, звеня шпорами, гайдамаки в красных хвостах и первый штандарт голубой с синим.

Галаньба. Пан полковник, гимназия взята.

Болботун. Слава! Слава!

Гайдамаки. Слава! Слава!

Галаньба. Якими частями занимать здание?

Болботун. Первый курень станет на охраны здесь, вместе со штабом и разведкой. Штандарты всех куреней сюда!

Галаньба. Хлопцы, занимайте весь корпус. Штандарты сюда.

Гайдамаки вносят один за другим штандарты разных полков. Движение, суета. За сценой приближающийся марш.

Гайдамак (вбегая). Пан полковник, подходят третий и четвертый курени.

Болботун. Це гарно. (Галаньбе.) Пан сотник, знамена треба поднять на балкон. Показать войскам.

Галаньба. Слухаю, пан полковник. Хлопцы, со штандартами за мной. (Знамена плывут наверх по лестнице. Галаньба вверху у портрета) Гайдамаки, скидайте царя!

Гайдамаки шашками выламывают портрет. Поднимают его. Внизу появляется Максим.

Кирпатый. Ты кто? Откуда?

Максим. Много войска было... и каждые ломают... ломают... А кто будет отвечать?.. Максим.

Кирпатый. Сказывься старик, кто ты такой? Ты сторож?

Максим. Господи, Боже мой...

Кирпатый. Уйди, старик. (Портрет с громом падает в провал.)

Все (кричат). Ура!

Болботун (среди штандартов на балконе. Взмахивает рукой. Гул несколько утихает.) Киев занят. Белогвардейские, гетманские банды разбиты. Украинской победоносной республиканской армии — слава! (На сцене и за сценой громовой крик: «Слава!») Вождю армии, батькови Петлюре — слава! (Крики: «Слава!») Першей конной дивизии — слава! (Громовой крик: «Слава!»)

Занавес

Картина 2-я

Квартира Турбиных. Вечер. Электричества нет. Горит свеча на ломберном столике.

Лариосик. Елена Васильевна, дорогая. Располагайте мною, как хотите. Я оденусь и пойду их искать.

Елена. Ах нет, нет. Что вы, Лариосик! Вас убьют на улице. Будем ждать. Боже мой, еще зарево.

Лариосик. Уй, юй, юй.

Елена. Что там делается? Я только хотела бы одно знать: где они?

Лариосик. Да Боже мой, как ужасна гражданская война. Я так обрадовался миру и покою в вашей семье, и вот... вот...

Елена. Знаете, что: я женщина, меня не тронут. Я пойду и посмотрю, что делается на улице.

Лариосик. Елена Васильевна, я вас не пущу. Что вы, что вы! Да я... я вас не пущу. Что мне скажет Алексей Васильевич? Он велел ни в коем случае не выпускать вас на улицу, и я дал слово.

Елена. Я близко...

Лариосик. Елена Васильевна!

Елена. Хотя бы узнать, в чем дело.

Лариосик. Я иду.

Елена. Оставьте это... будем ждать.

Лариосик. Супруг ваш очень хорошо сделал, что отбыл. Это очень мудрый поступок. Он переживает теперь в Берлине в безопасности всю эту ужасную кутерьму и вернется.

Елена. Мой супруг, мой супруг... Вот что, Лариосик. Имени моего супруга больше в доме не упоминайте. Слышите?

Лариосик. Хорошо, Елена Васильевна. Всегда я что-нибудь найду, что сказать не вовремя. Может быть, вам чаю подогреть. Я бы поставил самоварчик.

Елена. Нет, не надо... не хочется. (Стук в дверь.)

Лариосик. Ага... Вот кто-то... Постойте, постойте. Не открывайте, Елена Васильевна, сразу так... Кто там?

Шервинский (за сценой). Это я... я... Шервинский.

Елена. Слава Богу. (Открывает.)

Шервинский (входит). Петлюра город взял.

Лариосик. Взял! Боже, какой ужас.

Елена. Где же наши? Погибли? Как взял?

Шервинский. Не волнуйтесь, Лена, Елена Васильевна. Что вы! Все в полном порядке.

Елена. Как в порядке?

Шервинский. Не волнуйтесь, Елена Васильевна — они все сейчас вернутся. Гм... если, конечно, не наделают глупостей. Но я уверен, что ни в коем случае не наделают. Алексея Васильевича я предупредил о катастрофе еще вчера ночью.

Елена. Где же они? В бою?

Шервинский. Успокойтесь, Елена Васильевна. Они не успели выйти из гимназии. Я предупредил.

Елена. А гетман, войска.

Шервинский. Гетман вчера ночью бежал.

Елена. Бежал! Бросил армию.

Шервинский. Точно так. И князь Долгоруков. (Снимает пальто.)

Елена. Подлецы!

Шервинский. Неописуемые прохвосты.

Лариосик. А почему свет не горит?

Шервинский. Обстреляли станцию.

Лариосик. Ай-яй-яй...

Шервинский. Елена Васильевна, можно у вас спрятаться? Теперь офицеров будут искать.

Елена. Ну конечно.

Шервинский. Я счастлив, что вы живы и здоровы.

Елена. Что же вы теперь будете делать?

Шервинский. Я в оперу поступаю. (Стук в дверь.) Спросите, кто там.

Лариосик. Кто там?

Мышлаевский (за сценой.) Свои, свои.

Лариосик открывает дверь. Входят Мышлаевский и Студзинский.

Елена. Слава Богу. А где же Алеша и Николай?

Мышлаевский. Спокойно, спокойно, Лена. Сейчас придут. Не бойся ничего. Улицы все свободны.

Студзинский. Елена Васильевна, можно у вас спрятаться?

Елена. Что вы спрашиваете. Конечно! Раздевайтесь, грейтесь.

Мышлаевский (увидя Шервинского). А, уж он тут. Ну стало быть, ты все знаешь.

Елена. Спасибо, все. Ну, немцы, немцы.

Студзинский. Ничего, ничего. Когда-нибудь вспомним им все. Ничего...

Мышлаевский. Здравствуй, Ларион.

Лариосик. Вот, какие ужасные происшествия. Ай-яй-яй...

Мышлаевский. Да уж, происшествия первого сорта.

Елена. Господи, на кого вы похожи. Идите к огню. Я вам сейчас самовар поставлю.

Шервинский (от камина). Помочь вам, Лена?

Елена. Не надо, сидите. (Убегает.)

Мышлаевский. Здоровеньки булы, пан личный адъютант. Чему ж це вы без аксельбантиев. «Поезжайте, господа офицеры, на Украину и формируйте ваши части» и прослезился. За ноги вашу мамашу!

Шервинский. Что означает этот балаганный тон?

Мышлаевский. Балаган получился, оттого и тон балаганный. Ты ж служил у государя императора и за здоровье светлости пил. Кстати, где эта светлость в настоящее время?

Шервинский. Зачем тебе?

Мышлаевский. А вот зачем: если бы мне попалась сейчас эта самая светлость, взял бы я ее за ноги и хлопал бы головой об мостовую до тех пор, пока не почувствовал бы полного удовлетворения. А вашу штабную ораву в уборной следует утопить.

Шервинский. Господин Мышлаевский, прошу не забываться.

Лариосик. Зачем же ссориться?

Студзинский. Сию минуту, как старший, прошу прекратить этот разговор. Совершенно нелепо и ни к чему не ведет. Чего ты в самом деле пристал к человеку? Поручик, успокойтесь.

Шервинский. Поведение капитана Мышлаевского в последнее время нестерпимо.

Лариосик. Господи, зачем же...

Шервинский. И, главное, хамство. Я, что ли, виноват в катастрофе? Напротив, я вас всех предупредил. Если бы не я, еще вопрос, сидел бы он сейчас здесь живой, или нет.

Студзинский. Совершенно верно, поручик. И мы вам очень признательны. Извинись, ты не имеешь никакого права.

Мышлаевский. Ну, ладно, брось, Леонид. Я погорячился. Ведь такая обида.

Шервинский. Довольно странно.

Студзинский. Бросьте, совсем не до этого. (Садится к огню.)

Мышлаевский (после паузы). Где Алеша с Николкой, в. самом деле?

Студзинский. Я сам беспокоюсь. (Пауза.)

Мышлаевский. Что ж, он, стало быть, при тебе ходу дал?

Шервинский. При мне. Я был до последней минуты.

Мышлаевский. Замечательное зрелище. Клянусь Богом. Дорого бы я дал, чтобы присутствовать при этом. Что ж ты не пришиб его, как собаку?

Шервинский. Спасибо. Ты бы пришел и сам его пришиб.

Мышлаевский. Пришиб бы, будь спокоен. Что ж тебе, по крайней мере, сказал на прощание?

Шервинский. Что же сказал? Обнял, поблагодарил за верную службу.

Мышлаевский. И прослезился.

Шервинский. Да, прослезился.

Лариосик. Прослезился. Скажите, пожалуйста.

Мышлаевский. Уж не подарил ли чего-нибудь на прощанье? Например, золотой портсигар с монограммой?

Шервинский. Да, подарил портсигар.

Мышлаевский. Вишь, черт! Ты меня извини, Леонид. Боюсь, что ты опять рассердишься. Человек ты в сущности не плохой, но есть у тебя странности.

Шервинский. Что ты хочешь этим сказать?

Мышлаевский. Да как бы выразиться. Тебе бы писателем быть... Фантазия у тебя богатая... Прослезился... Не хочется тебя затруднять... Ну, а если бы я сказал: покажи портсигар.

Шервинский молча показывает портсигар.

Студзинский. Ах, черт возьми!

Мышлаевский. Убил. Действительно, монограмма. (В окно передней бросили снегом.)

Мышлаевский. Сию минуту, при вас, господа, прошу у него извинения.

Лариосик. Я в жизни не видал такой красоты. Ого, целый фунт, вероятно, весит.

Шервинский. Восемьдесят четыре золотника. (В окно бросили снегом.) Постойте, господа. (Встают.)

Мышлаевский. Не люблю фокусов. Почему не через дверь? И где Алешка? (Вынимает револьвер.)

Студзинский. Черт возьми... А тут это барахло. (Схватывает амуницию, бросает под диван.)

Шервинский. Господа, вы поосторожнее с револьверами! Лучше выбросить. (Прячет портсигар за портьеру. Все идут к окну, осторожно выглядывают.)

Студзинский. Ах, я себе простить не могу...

Мышлаевский. Что за дьявольщина...

Лариосик Ах, Боже мой... (Кинулся известить Елену.) Елена...

Мышлаевский. Куда ты, черт. С ума сошел... Да разве можно... (Зажал ему рот.)

Все выбегают. Пауза Вносят Николку.

Мышлаевский. Тихонько, тихонько... Ленку, Ленку надо убрать куда-нибудь. Алешка-то где же?.. Убить меня мало. Кладите. Кладите... Снегом, снегом...

Студзинский. Ищи рану. Рану ищи.

Шервинский. Голова разбита...

Лариосик. Боже мой, он умирает.

Николка (приходя в себя). О...

Мышлаевский. Говори одно только слово — подстрелили?

Николка. Нет... Я прыгнул, головой ударился. Еле дополз домой... А здесь упал... Швыряю.

Мышлаевский. А Алешка-то где же?

Николка. Господа...

Мышлаевский. Что-о?

Елена стремительно входит.

Мышлаевский. Леночка, ты не волнуйся. Упал он и головой ударился, страшного нет ничего.

Елена. Да его ранили! Что ты говоришь...

Николка. Нет, нет...

Елена. А где Алексей, где Алексей? (Настойчиво.) Ты с ним был. Отвечай одно слово, где Алексей?

Студзинский (Мышлаевскому.). Этого не может быть... не может...

Елена. Что же ты молчишь?

Николка. Леночка, сейчас...

Елена. Не лги, только не лги...

Мышлаевский делает знаки Николке: «Молчи».

Студзинский. Елена Васильевна...

Шервинский. Лена, что вы...

Елена. Ну, все понятно. Убили Алексея.

Мышлаевский. Что ты, что ты, Лена! Успокойся. Что ты, с чего ты взяла?

Елена. Ты посмотри на его лицо. Посмотри. Да что мне лицо. Я ведь знала, чувствовала. Еще когда он ушел. Знала, что так кончится.

Шервинский. Дена, перестаньте. Дайте воды.

Елена. Ларион, Алешу убили, Ларион. Алешу убили... Позавчера вы с ним в карты играли. Помните? А его убили.

Лариосик. Елена Васильевна, миленькая.

Шервинский. Лена, Лена.

Елена. А вы, старшие офицеры. Старшие офицеры — все пришли домой. А командира убили.

Мышлаевский. Лена, пожалей нас. Что ты говоришь? Мы все исполнили его приказания. Все.

Студзинский. Нет, она совершенно права. Ладно. Я, старший офицер, я свою ошибку поправлю. (Хочет уйти.)

Мышлаевский. Куда? Нет, стой.

Студзинский. Убери руки.

Мышлаевский. Ну, нет. Что ж я один останусь. Я один. Ты ни в чем ровно не виноват, ни в чем. Я его видел последний. Предупреждал и все исполнил. Лена!

Студзинский. Капитан Мышлаевский, сию минуту выпустите меня.

Мышлаевский. Отдай револьвер. Шервинский...

Шервинский. Вы не имеете права. Вы что, еще хуже сделать хотите? Вы не имеете права. (Держит Студзинского.)

Мышлаевский. Лена, прикажи ему. Все из-за твоих слов. Возьми у него револьвер.

Студзинский (истерически.) Никто не смеет меня упрекать. Никто. Никто... Все приказания полковника Турбина я исполнил.

Елена. Никто, никто. Я обезумела. (Бросает револьвер.)

Мышлаевский. Николка, говори. Лена, будь мужественна. Мы его найдем. Говори начистоту...

Николка. Убили командира. (Плачет.)

Елена. Падает в обморок.

Занавес

Картина 3-я

Через три дня. Квартира Василисы. Вечер.

Василиса. Похоронили?

Ванда. Похоронили. Ужас-то какой. Голый, понимаешь ли, лежал в анатомическом театре, и номер на ноге нарисован.

Василиса. Да дела. А Николка?

Ванда. Без сознания лежит. Доктор говорит, не то сотрясение, не то воспаление мозга.

Василиса. Ну, времячко, что делается.

Ванда. Да, вот тебе и довоевались.

Василиса. Поражают меня твои слова — честное слово. «Довоевались». «Довоевались». Ты как будто злорадствуешь!

Ванда. Ничего я не злорадствую, а просто констатирую факт на лицо.

Василиса. Просил я тебя не употреблять иностранных слов. Нужно сознаться, что поступили они правильно: нужно же было кому-нибудь город защищать от Петлюры. Ты посмотри, что делается, ведь это кошмар!

Ванда. Ну, спасибо, защитили.

Василиса. Что ж они поделают. Их горсточка, а у Петлюры миллионы войска. Немцы-то, мерзавцы, бросили нас. Довоевались! Нужно все-таки соображать!

Ванда. Ты, пожалуйста, меня не учи. Я к тому говорю, что у них все время офицерские сборища на квартире. И сейчас полно. Эти бандиты по всему городу рыщут — явятся, не дай Бог, в наш двор, тебя и спросят, как председателя домкома, есть ли у вас офицеры. Что ты будешь говорить?

Василиса. Что же, прикажете донести на них, что ли?

Ванда. Не донести, а как-нибудь предложить им прекратить эти собрания. Ночуют без прописки.

Василиса. Спасибо, предложи им сама. Как это так я буду им предлагать? Они скажут — к нам гости пришли.

Ванда. Не смеют они так говорить. Ты председатель домкома и за все отвечаешь, что происходит в доме. Тебя самого могут арестовать.

Василиса. Перестань ты меня пилить, ради самого Господа. И какой у тебя удивительно недоброжелательный характер. У людей такое несчастье, а ты думаешь о том, как бы им еще что-нибудь устроить. Если хочешь знать, я отчасти доволен, что они тут. В случае какого-нибудь нападения, вот и защита-то есть.

Ванда. Никакого нападения на мирных людей быть не может. А вот на них — может быть, потому что они в драку ввязываются.

Звонок.

Василиса. Кто это может быть?

Ванда. Телеграмма какая-нибудь...

Василиса. Какие теперь к черту телеграммы... Стук.

Ураган (за сценой). Видчиняй!

Василиса. Ты слышишь — ломятся.

Ванда. Да, страшно. (Крестится, и оба уходят.)

Стук, глухие голоса.

Ванда (за сценой). Ах, Боже мой...

Василиса (входя в комнату вместе с Ураганом, Кирпатым и Бандитом в дворянской фуражке). Позвольте узнать, панове, по какому случаю?

Ураган. З обыском. Показывай квартиру.

Василиса. С обыском. Видите ли... э... э... панове, я мирный житель, почему же у меня обыск?

Ураган. А почему ты, гадюка, так долго не открывал?

Василиса. Я... я...

Ванда. Помилуйте, мы так испугались. Вы появились так внезапно.

Василиса. А позвольте узнать, от кого же обыск? Может быть, у вас этот... как его... мандат есть?

Ураган. Я тебе покажу сичас Господа Бога твоего мандат...

Ванда. Ах!..

Ураган. Руки вверх!

Василиса. Помилуйте, я совершенно мирный житель...

Ураган. Знаю я тебя, субчика, який ты мирный житель. Кто в квартире?

Василиса. Никого нет, то есть я и жена. Больше абсолютно никого нет.

Ураган. Ты офицер?

Василиса. Какой же я офицер?

Ураган. Оружие есть?

Василиса. Какое же у нас оружие?

Кирпатый. Говори правду. А то мы тебя расстреляем, если что найдем.

Василиса. Ей-бо... (Хочет перекреститься.)

Ураган. Руки! Хлопцы, обыщите его.

Бандит обыскивает Василису.

Кирпатый (обыскивает Ванду). Богатый домовладелец, а жену не кормит.

Бандит вынимает часы из хармана Василисы.

Василиса. Это часы, панове.

Ураган. Что же я — в Богородицу, боженят и угодников, — слепой, по-твоему? Слепой?

Василиса. Нет, вы не слепой.

Ураган. Незаменимая вещь — часы. Ночью узнать, который час. (Прячет часы в свой карман.) Опустит, руки. (Василисе.) Ну, кажи теперь деньги, е...

Василиса. Какие же у нас деньги?

Ураган (смотрит на него). Нема. Обеднел. Ах, бедолага, бедолага. Поглядите, братцы, на пролетария всех стран. Так нема. (Яростно.) Ах ты, сучий хвост! (Берет Василису за горло.)

Ванда. Ах, что вы делаете?

Ураган (Ванде). Граммофон умеешь заводить? Заводь.

Ванда в ужасе заводит граммофон. Тот поет: «Куда, куда вы удалились».

Ураган (Бандиту). Показывай, где стукать.

Бандит (примериваясь от окна). На той стене.

Ураган. Хлопцы! Стучить стены. Стучи под книжками. Тут.

Василиса. Ах, Боже мой.

Кирпатый и Бандит выстукивают стенку

Бандит (радостно). Здесь. (Вынимает пакет.)

Ураган. О, це здорово. Что ж ты зараза казав «нема», «нема». А це що? Це ж гроши.

Василиса. Помилуйте, здесь так немного. Это заработанные, кровные.

Ураган. Ты знаешь, что тебе полагается за утайку народных сокровищ. Ты ж бандит. Мы тебя расстрелять должны, согласно революционным законам.

Ванда. Что вы!

Ураган. Молчать! (Граммофон скрипит и останавливается Ванде) Ну, заводы, заводы опять. (Граммофон уныло поет «Паду ли я стрелой пронзенный».)

Бандит (переворачивает стол) Ого-го-го!

Весь стол залеплен денежными знаками. Бандиты отдирают их, прячут в карман.

Ураган. Так, нема, кажешь, денег! Ай-ай-ай!

Василиса. Я больше не буду.

Ванда. Это мы на хозяйство.

Ураган. Молчи, грызма8. Баб не спрашивают. (Василисе.) Ты ж дурак. Кто ж деньги так прячет? Мы уж в пятой квартире булы, и в каждой деньги налеплены под столами. Интеллигент! Деньги в погребе надо держать.

Василиса (не помня себя). Хорошо.

Ураган. Ну, вот что, хлопцы. Нема часу. Собирайтесь.

Бандит (берет Василисины ботинки с дивана). Яки гарны башмаки9

Василиса. Это шевровые, панове.

Ураган. Так что ж, что шевровые? Так по-твоему, добрый человек не может носить шевровые ботинки? Что ж, он хуже тебя? Ах, ты, сволочь, сволочь. Ты погляди на себя в зеркало: розовый як свинья, нажрал себе морду. Ты посмотри, в чем казак ходит. У него ноги мороженые, рваные. Он за тебя на империалистической войне гнил, а ты в это время в квартире сидел, гроши копил, на граммофоне играл. Ты ж паразит на теле трудящегося народа!

Кирпатый. Да убить его треба. Что с ним разговаривать? Он все равно несознательный.

Ванда. Господа, что вы, что вы? Вася, оставь, пожалуйста, пусть.

Ураган. Бери, Василько, ботинки.

Бандит снимает брюки с гвоздика.

Кирпатый. Дорогая вещь. Шевьет. (Снимает свои рваные штаны, надевает брюки Василисы.)

Бандит шарит в ящике.

Ураган. Да, хлопцы, плюньте на это барахло. Ходим скорее, пока кто-нибудь не помешав.

Бандит что-то шепчет Кирпатому.

Кирпатый (взглядывает на Ванду, колеблется). Нема часу.

Ураган. Бросьте, хлопцы. Нашли тоже. (Плюет по адресу Ванды.) Тьфу! (Василисе.) Ты посмотри, до какого состояния ты жену довев, что добрые люди на нее и смотреть не хочут. Ну, вот що, уважаемый домовладелец, слухай приказ: из квартиры до утра не выходить, ни якой тревоги не поднимать, никому ничего не заявлять. Бо, если вы поднимете тревогу, так я вам завтра пришлю хлопцев — они вас поубивают як клопов.

Кирпатый. Вы не думайте, що у вас бандиты булы. Це из штаба по предписанию.

Василиса (робко). Из какого штаба, позвольте узнать?

Ураган. Це военная тайна. Садитесь, пане. Пишите расписку.

Василиса. Какую расписку? Виноват. Вам надлежит расписаться, так сказать...

Ураган. Садись, зараза.

Ванда. Вася, сядь, сядь. Напиши.

Василиса (за столом). Что написать-то?

Ураган. Пишите — «вещи при обыске в целости сдал, претензий нияких не имею» — лишить, «приняв атаман Ураган».

Кирпатый. И меня запиши.

Ураган. Личный адъютант его — Кирпатый, а равно, и понятый (смотрит на бандита) Немоляка, и подпишитесь.

Бандит. Хи-хи-хи. Понятый!

Ураган. Давай. Что ж ты пишешь? Ва... Василиса. Ты, что, баба?

Василиса. Я сокращенно: Василий Лисович.

Кирпатый. У него бабья психология.

Ураган. Ну, до свиданья.

Ванда. До свиданья.

Кирпатый, задерживаясь, протягивает Ванде руку. Ванда в ужасе пожимает ее. Кирпатый неожиданно обнимает ее.

Ванда. Вас...

Ураган (из двери). Брось, Кирпатый. Який ты сладкострастный. (Ванде.) Да не бойся ты, никому ты не нужна. (Уходят. Пауза.)

Василиса. Что это такое? Двадцать пять тысяч золотом. Что же это такое? Господа, господа, что же это такое!

Ванда. Вася, это сон. Вася, это никакой не штаб, Вася, это бандиты. Вася, они хотели меня изнасиловать. Ты видел.

Василиса (смутно). Что? Кто изнасиловать? Ну тебя к черту с твоими глупостями. Изнасиловать. 25 000. Куда бежать? Что теперь делать?

Ванда. Турбины, Турбины!..

Василиса. Турбины, Турбины!.. (Загремели двери.)

Мышлаевский. Что вы? Что вы? Что случилось?

Лариосик. Ради Бога, что произошло?

Василиса. Нас ограбили, ограбили...

Ванда. Нас грабят, и никто не слышит. Никто.

Мышлаевский. Помилуйте, как ограбили? Кто? У вас же гости были. Граммофон играл.

Василиса. С музыкой грабили. С музыкой.

Ванда. Это все из-за вас. Офицеров ищут, офицеров. Вася — благородный человек не выдал вас. Мне плохо. (Падает на руки Мышлаевского.)

Мышлаевский. Воды ей.

Лариосик. Сейчас. (Кидается к буфету и обрушивает сервиз.)

Василиса. Что же, молодой человек, последнее добиваете.

Лариосик. Я куплю вам сервиз.

Василиса. Да, пожалуйста. (Склоняется к Лариосику на грудь.)

Лариосик. Я ничего не понимаю.

Занавес

Акт четвертый

Через два месяца. Крещенский сочельник 1919 года. Квартира радостно освещена. Убрана елка.

Лариосик. Я полагаю, что эта звезда здесь будет очень у места. Ах, Господи, я свечи уронил.

Елена. Слезайте, Лариосик. А то я боюсь, что вы себе голову разобьете. Ничего, ничего, там еще есть коробка.

Лариосик. Вот елка на ять, как говорит Витенька. Желал бы я видеть человека, который бы сказал, что елка не красива. Дорогая Елена Васильевна, если бы вы знали. Елка напоминает мне невозвратные дни моего детства в Житомире. Огни, елочка... зеленая... (Испугался. Пауза.) Впрочем, здесь мне лучше, чем в детстве. Мне не хочется никуда уходить. Так бы и сидел я весь век под елкой у ваших ног, и никуда бы я не ушел.

Елена. Вы бы соскучились. Вы страшный поэт, Лариосик!

Лариосик. Нет, уж какой я поэт! Куда там к чер... Извините, Елена Васильевна.

Елена. Прочтите, прочтите что-нибудь новенькое. Ну прочтите. Мне очень нравятся ваши стихи. Вы очень способны10.

Лариосик. Вы искренно говорите?

Елена. Совершенно искренно.

Лариосик. Ну хорошо... Хорошо же... Я прочитаю. Посвящается... Ну, одним словом, посвящается... Нет, не буду я вам читать эти стихи.

Елена. Почему?

Лариосик. Нет, зачем.

Елена. Кому посвящается?

Лариосик. Одной женщине.

Елена. Секрет?

Лариосик. Секрет. Вам.

Елена. Спасибо вам, милый...

Лариосик. Что мне спасибо. Эх... из спасибо шинели не сошьешь. Ой, извините. Я от Мышлаевского заразился. Все, знаете такие выражения выражаются...

Елена. Я вижу. По-моему, вы влюблены в Мышлаевского.

Лариосик. Нет, я в вас влюблен.

Елена. Не надо в меня влюбляться, Ларион. Не надо.

Лариосик. Знаете что? Выйдите за меня замуж.

Елена. Вы трогательный, Ларион, только это невозможно.

Лариосик. Он не приедет. А как же вы будете одна. Одна... без поддержки, без участия. Хотя, конечно, я поддержка довольно парш... слабая... Я неудачник. Но я вас очень буду любить. Всю жизнь. Вы мой идеал. Он не приедет. Теперь в особенности, когда наступают большевики. Он не вернется.

Елена. Я знаю, что он не вернется. Но не в этом дело. Если б он даже и вернулся, моя жизнь с ним кончена.

Лариосик. Его отрезали. А у меня сердце обливалось кровью, когда я видел, что вы остались одна. Ведь на вас было страшно смотреть, ей-богу!

Елена. Разве я такая плохая была?

Лариосик. Ужас, кошмар. Худая, лицо желтое-прежелтое.

Елена. Что вы выдумываете, Ларион!

Лариосик. Ой, да разве я могу разговаривать с красавицами? Уж я скажу. Но вы теперь лучше. Гораздо лучше. Румяная-прерумяная.

Елена. Вы, Лариосик, неподражаемый человек. Идите ко мне. Я вас в лоб поцелую. В лоб.

Лариосик. В лоб. Эх... В лоб, так в лоб. Черная моя звезда.

Елена целует его в губы.

Лариосик. Конечно, разве можно полюбить меня?

Елена. Очень даже можно. Только у меня есть роман.

Лариосик. Что? У кого? Роман? У вас? Не может быть.

Елена. Позвольте! Разве уж я не гожусь?

Лариосик. Вы — святая. Кто он? Кто он? Я его знаю?

Елена. И очень хорошо...

Лариосик. Стойте, стойте, стойте, стойте. (Садится, подумал, вспомнил.) Молодой человек... вы ничего не видали... Ходи с короля... А я думал, что это сон. Проклятый счастливец.

Елена. Лариосик, это нескромно.

Лариосик. Я ухожу... Я ухожу...

Елена. Куда? Куда?

Лариосик. За водкой, к армянину: напьюсь до бесчувствия.

Елена. Так я вам и позволила. Ларион, я буду вам другом.

Лариосик. Читал, читал в романах... Как другом буду — значит — крышка, конец. (Надевает пальто.)

Елена. Лариосик, возвращайтесь скорей. Скоро гости придут.

Лариосик (открыв дверь, сталкиваясь с входящим Шервинским. Тот в мерзкой шляпе и изорванном пальто.) Кто это?

Шервинский. Здравствуйте!

Лариосик. Да, здравствуйте, здравствуйте. (Уходит)

Елена. Бог мой, на кого вы похожи?

Шервинский. Ну, спасибо, Елена Васильевна. Я уж попробовал. Сегодня еду на извозчике, а уж какие-то пролетарии по тротуарам так и шныряют, и один говорит: ишь, украйнский барин, погоди до завтра. Завтра мы вас с извозчиков поснимаем. Мерси! У меня глаз опытный. Поздравляю вас. Петлюре крышка. Сегодня ночью красные будут. Стало быть — Советская Республика и тому подобное.

Елена. Чему же вы радуетесь? Можно подумать, что вы сами большевик.

Шервинский. Я не большевик, но если уж на то пошло, и мне предложат выбор — петлюровца или большевика — простите, предпочитаю большевика. Я — сочувствующий. У дворника напрокат взял пальтишко, беспартийное пальтишко.

Елена. Сию минуту извольте снять эту гадость.

Шервинский. Слушаю! (Снимает пальто, шляпу, галоши, очки, остается в великолепном фрачном костюме.) Вот, Лена. Никого дома нет. Как Николка?

Елена. Николка-подлый. Не успел с постели встать, уже улетел вино доставать.

Шервинский. Лена, Лена.

Елена. Пустите. Постойте. Зачем же вы баки сбрили?

Шервинский. Гримироваться удобней.

Елена. Большевиком вам гримироваться удобней. У... Хитрое и малодушное создание. Ну, идите, идите!

Шервинский. Красиво... елка... Лена, пока никого нет... Я приехал объясниться... Можно?

Елена. Объяснитесь.

Шервинский. Лена! Вот все кончилось. Николка выздоровел. Петлюру выгоняют. Я дебютировал... Все хорошо. Больше томиться так невозможно. Он не приедет. Его отрезали. Разведись с ним и выходи за меня. Лена, я не плохой, ей-богу. Я не плохой. Ведь это мучение. Ты одна чахнешь.

Елена. Ты исправишься?

Шервинский. А чего мне, Леночка, исправляться?

Елена. Леонид, я стану вашей женой, если вы изменитесь и, прежде всего — перестанете лгать.

Шервинский. Неужто я такой лгун, Леночка?

Елена. Не лгун вы, а Бог знает, какой-то пустой, как орех. И хвастун. И ведь не глуп и не зол, а между тем... Когда погоны носил — ходил... (Изображает.) Что это такое? Лейб-гвардии... гм...

Шервинский. Мама, мма... кхе... Ей-богу, я так никогда не ходил.

Елена. Молчи! Что такое? У нас в доме никогда никто не лгал, и я не хочу, чтобы это прививалось. Срам! Государя императора в портьере видел... и прослезился... и ничего подобного не было... Эта длинная меццо-сопрано, а оказывается — она просто продавщица в кофейне Самадени.

Шервинский. Леночка! Она очень немного служила, пока без ангажемента была.

Елена. У нее, кажется, был ангажемент.

Шервинский. Лена! Клянусь памятью покойной мамы, а также и папы, у нас ничего не было. Я ведь сирота.

Елена. Мне все равно. Не интересны ваши грязные тайны. Мне важно другое — чтобы ты перестал хвастать и сочинять. Срам! Единственный раз мне рассказывая правду, сказал про портсигар, и то никто не поверил. Доказательства пришлось представлять. Фу... Сирота казанский.

Шервинский. Про портсигар я именно все наврал. Гетман мне его не дарил, не обнимал и не прослезился. Просто он его на столе забыл, а я подобрал.

Елена. Стащил со стола? Боже мой! Этого недоставало. Дайте его сюда! (Отбирает портсигар и прячет.)

Шервинский. Леночка, вы никому не скажете? Слышите!

Елена. Молчи. Счастлив ваш бог, что вы догадались мне об этом сказать. А если б я сама узнала?

Шервинский. А как бы вы узнали?

Елена. Дикарь!

Шервинский. Вовсе нет, Леночка, я, знаете ли, очень изменился. Сам себя не узнаю, честное слово. Катастрофа на меня подействовала, смерть Алеши тоже. Я теперь иной. А материально, ты не беспокойся, Ленушка. Я ведь — ого-го... Вчера на репетиции... я пою... режиссер говорит: «Вы, говорит, Леонид Юрьевич, изумительные надежды подаете. Вам бы, говорит, надо в Большой театр в Москву ехать». Обнял меня и...

Елена. И что?

Шервинский. И ничего... Пошел по коридору.

Елена. Неисправим.

Шервинский. Лена...

Елена. Что ж мы будем делать с Тальбергом?

Шервинский. Развод, развод! Ты адрес его знаешь. Телеграмму ему и письмо о том, что все кончено, кончено.

Елена. Ну хорошо. Тоскливо мне и скучно, одиноко. Хорошо, согласна.

Шервинский. Ты победил, галилеянин. Лена! (Указывая на карточку Тальберга.) Я требую выбросить его вон. Это оскорбление для меня. Я его видеть не могу!

Елена. Ого, какой тон!

Шервинский (ласково). Я его, Леночка, видеть не могу! (Выламывает портрет из рамы, рвет и бросает в камин.) Крыса! И совесть моя чиста и спокойна.

Елена. Тебе жабо очень пойдет. Красив ты, что и говорить...

Шервинский. Мы не пропадем.

Елена. О, за тебя я не боюсь, ты не пропадешь.

Шервинский. Лена, поиграй мне. Идем к тебе. А то ведь два месяца мы ни словом не перемолвились. Все на людях, да на людях.

Елена. Да ведь придут сейчас. Ну идем. (Уходят.)

Дверь закрывают. Потом слышен рояль. Дверь из передней открывается. Входит Николка с палкой. Снимает студенческое пальто. Голова его завязана черным. Хромает, бледен. Принес вино.

Николка. Елена, Елена... где ты? Красные идут. Петлюра отступает. Ты слышишь? Сейчас город будут занимать. (Подходит к двери, стучит, потом прислушивается.) А, репетируют. (Подходит к рамке портрета.) А, а... вышибли... Понима... Я давно догадывался...

Входит Лариосик.

Лариосик (выглянув из передней). Николаша, достал?

Николка. Достал, а ты?

Лариосик. И я, представь себе, достал. Единственный раз в жизни мне повезло. Думал, ни за что не достану — такой уж я человек. Погода была великолепная, когда я выходил. Ну, думаю — небо ясно, все обстоит в природе благополучно, но стоит мне показаться на тротуаре, обязательно пойдет снег. И действительно, вышел, и мокрый снег лепит в самое лицо. Вот она — водочка. Принес. Пусть видит Мышлаевский, на что я способен. Два раза упал, затылком трахнулся, но бутылку удержал в руках.

Николка. Смотри. Видишь? Потрясающая новость... Елена расходится с мужем. Она за Шервинского выходит.

Лариосик (уронил бутылку, разбил.) Уже!

Николка. Эх, Лариосик! Эх...

Лариосик. Уже!

Николка. Что ты, Лариосик, что ты? А... а... Понимаю. Тоже врезался.

Лариосик. Николь! Когда речь идет об Елене Васильевне, такие слова, как врезался, неуместны. Понял? Она золотая.

Николка. Рыжая она, Лариосик. Рыжая. Прямо несчастье. Оттого всем и нравится, что рыжая. Все ухаживают. Кто ни видит, сейчас букеты начинают таскать. Так что, у нас все время в квартире букеты, как веники стояли, а Тальберг злился. Давай осколки соберем скорей, а то сейчас Мышлаевский явится. Он тебя убьет.

Лариосик. Ты ему не говори. (Собирают осколки.)

Входят Мышлаевский и Студзинский со свертками.

Мышлаевский. Принимайте11 гостей. Встал Николка. Молодец.

Николка. Я встал, Витенька. Я уже выходил. Винцо принес.

Студзинский (он резко изменился). Ну слава Богу. (Входят). Здравствуйте! Ну, как здоровье? Я очень доволен. Очень. А без палки еще не можете?

Николка. Нет.

Мышлаевский. Ну, отлично. Все в полном порядке. Здорово, Ларион. Гм... Водкой пахнет. Ей-богу, водкой. Кто пил водку раньше времени? Сознавайтесь! Что же это делается в этом богоспасаемом доме? Вы водкой полы моете? Я знаю, чья эта работа. Что ты все бьешь? Что ты все бьешь? Это в полном смысле слова — золотые руки. К чему не притронутся — бьет, осколки. Ну, уж если у тебя такой уж зуд — бей сервизы!

Лариосик (внезапно озлившись). Какое ты имеешь право делать мне замечания? Я не желаю.

Мышлаевский. Чтой-то это на меня все кричат? Скоро бить начнут. Впрочем, я сегодня добрый, почему-то. Мир, Ларион. Мир. Я на тебя уже не сержусь. Ну, братцы — перед елкой и ужином прошу обсуждения вопроса о том, что нам делать дальше. События чрезвычайной важности.

Николка. Правильно! Предлагаю митинг.

Мышлаевский. Можно. Можно.

Студзинский. Что вы все шутите, господа?

Мышлаевский. Какие тут шутки? Дело совершенно серьезное. Ларион, зажигай свечи. Все равно потом винтить сядем.

Лариосик. С большим удовольствием.

Николка берет гитару.

Мышлаевский. Прошу. Предлагаю, господа, в председатели выбрать, как старшего, Сашу.

Студзинский. Увольте, господа.

Николка. Просим, просим!

Студзинский. Шервинский тут. Надо его позвать.

Мышлаевский. Не надо. Ему не до этого. (Садятся.)

Николка. Картина — заглядение! Троцкий, если б увидал, в восторг бы пришел. Физиономии у всех сознательные.

Мышлаевский. Итак, Николка, делай доклад. Ты в курсе событий.

Николка. Так вот, события такие: красные разбили Петлюру. Войска вышеупомянутого Петлюры город покидают. Красные входят в него, и завтра, таким образом, здесь получится Советская Республика. А что нам делать — неизвестно.

Студзинский. Вы кончили?

Николка. Кончил. Больше говорить нечего. (Наигрывает на гитаре.)

Студзинский. Кто желает слова?

Лариосик. А почему стрельбы нет?

Николка. Тихо — вежливо идут. Нос в хвост этим. И без всякого боя. А главное, удивительнее всего, что все радуются, даже буржуи недорезанные, — до того всем Петлюра надоел.

Мышлаевский. Ну эти придут — дорежут.

Николка. Это удивительное событие. Интересно, как Троцкий выглядит.

Мышлаевский. Увидишь. Итак, капитан, — ваше мнение?

Студзинский. Не знаю. Ничего не понимаю, теперь. Думаю, что лучше всего нам подняться и уйти вслед за Петлюрой. Как мы, белогвардейцы, уживемся с ними — не представляю себе.

Мышлаевский. Куда за Петлюрой?

Студзинский. Заграницу.

Николка. Правильно, товарищи.

Мышлаевский. А за границей куда?

Николка. А там соберется армия. Встать в ее ряды и биться с большевиками.

Мышлаевский. Опять, значит, к генералам под команду. Это очень остроумный план. Жаль, жаль, что лежит Алешка в земле, а то бы он много интересного бы мог рассказать про генералов. Но жаль — успокоился командир.

Студзинский. Вечная ему память! Не терзайте мою душу. Не вспоминай.

Мышлаевский. Ну, ладно. Его нет. Позвольте, я поговорю. Опять в армию, опять биться. И прослезился... Спасибо, спасибо. Я уже смеялся. В особенности, когда Алешку повидал в анатомическом театре. Довольно! Я воюю с 1914 года. Ну, это было за отечество. Ладно! Отечество, так отечество. Но, когда меня бросили, — позор, — я опять иду к этим светлостям? Ну, нет. Видали? (Показывает зрительному залу фигу.) Шиш.

Студзинский. Собрание просит оратора фиг не показывать. Изъясняйтесь словами.

Мышлаевский. Я сейчас изъяснюсь. Будьте благонадежны. Что, я идиот, в самом деле, нет... Я Господу Богу моему штабс-капитан и заявляю, что больше я с этими сукиными детьми-генералами дела не имею. Я кончил.

Студзинский. Слушай, капитан. Ты упомянул слово «отечество». Какое же отечество, когда Троцкий идет? Россия кончена. Пойми, Троцкий!.. Командир был прав. Помнишь? Вот он, Троцкий.

Мышлаевский. Троцкий. Великолепная личность. Очень рад. Я бы с ним познакомился и корпусным командиром назначил бы.

Студзинский и Николка. Почему?

Мышлаевский. А вот почему. Потому что у Петлюры, вы говорили — сколько? Двести тысяч. Вот они, эти двести тысяч, салом пятки подмазали и дуют при одном слове «большевик». Видал. Чисто. Потому, что Троцкий глазом, а за ним богоносцы тучей. А я этим богоносцам что могу противопоставить? Рейтузы с кантом. А они этого канта видеть не могут. Сейчас за вилы берутся. Не угодно ли? Спереди — красногвардейцы, как стена. В задницу — спекулянты и всякая рвань с гетманом, а посередине... Да! Слуга покорный. Мне надоело изображать навоз в проруби. Кончен бал.

Николка. Он Россию прикончил.

Студзинский. Да они нас все равно расстреляют. (Шум.)

Мышлаевский. И отлично сделают. Заберут в чеку, по матери обложат и выведут в расход. И им спокойнее, и нам...

Николка. Я с ними буду драться.

Мышлаевский. Пожалуйста. Надевай шинель, валяй. Дуй! Шпарь к Троцкому — кричи ему: не пущу! Тебя с лестницы уже сбросили раз.

Николка. Я сам прыгнул, господин капитан.

Мышлаевский. Голову разбил. А теперь ее тебе и вовсе оторвут. И правильно, не лезь. Теперь пошли дела богоносные.

Лариосик. Я против ужасов гражданской войны. Зачем проливать кровь?

Мышлаевский. Правильно! Ты на войне был?

Лариосик. У меня, Витенька, белый билет. Слабые легкие и кроме того — я единственный сын у моей мамы.

Мышлаевский. Правильно, товарищ белобилетник. Присоединяюсь, товарищи. (Шум.)

Николка (напевает).

Была у нас Россия
Великая держава...

Мышлаевский. Закрывай, Саша, собрание. А то Троцкий дожидается: входить ему или не входить. Не задерживай товарища.

Входят Елена и Шервинский. У Шервинского в руках открытая бутылка шампанского

Николка. Встать, смирно!

Шервинский. Пожалуйста, пожалуйста. Заседаете? Я имею заявление. Вот что: Елена Васильевна Тальберг разводится с мужем своим, бывшим полковником генерального штаба Тальбергом, и выходит за... (Указывает рукой.)

Лариосик. А...

Мышлаевский. Брось, Ларион. Куда нам с суконным рылом в калашный ряд. (Шервинскому.) Честь имею вас поздравить. (Шервинскому.) Ну, и ловок же ты, штабной момент.

Студзинский. Поздравляю вас, глубокоуважаемая Елена Васильевна.

Мышлаевский. Ларион. Поздравь. Неудобно.

Лариосик. Поздравляю вас и желаю вам счастья.

Мышлаевский. Лена ясная. Но ты молодец. Молодец. Ведь какая женщина. По-английски говорит. На фортепьянах играет, в то же время самоварчик может поставить. Я бы сам бы на тебе, Лена, с удовольствием женился.

Елена. Я бы за тебя, Витенька, не вышла...

Мышлаевский. Ну и не надо. Я тебя и так люблю, а сам я, по преимуществу, человек холостой и военный. Люблю, чтобы дома было уютно без женщин и детей, как в казарме.

Николка. Портянки чтобы висели...

Мышлаевский. Прошу без острот. Ларион, наливай.

Шервинский. Погодите, господа. Не пейте это вино. Я вам шампанского налью. Вы знаете, какое это винцо! Ого-го-го! (Оглянувшись на Елену, увял.) Обыкновенное, Абрау-Дюрсо, три с полтиной бутылка, среднее винишко.

Мышлаевский. Ленина работа. Лена рыжая — а ты молодец. Шервинский, женись, ты совершенно выздоровеешь.

Шервинский. Что за шутки, я не понимаю?

Елена. Виктор, что же ты не выпьешь шампанского?

Мышлаевский. Спасибо, Леночка, я водки выпью.

Дверь открывается и в переднюю входит Тальберг Он в штатском, с чемоданом. Снимает пальто.

Тальберг. Дверь почему-то не заперта. (Появляется на пороге. Наступает мертвая тишина.)

Мышлаевский. Это номер...

Тальберг. Виноват. Кажется, мое появление удивляет почтенное общество. Здравствуй, Лена. (Молчание.) Немного странно. Казалось бы, я мог больше удивиться, застав на своей половине столь веселую компанию в столь трудное время. Здравствуй, Лена. (Молчание. Пожимает плечами.) Что это значит?

Шервинский. Вот что... (Встает.)

Елена. Погоди... Вот что... Господа, прошу вас, выйдите все на минутку, оставьте нас вдвоем с Владимиром Робертовичем...

Шервинский. Лена, я не хочу...

Мышлаевский. Постой, постой. Все уладим. Соблюдай спокойствие. Ты слушайся. Вытряхиваться нам, Леночка?

Елена. Да, уйдите. Я все улажу.

Мышлаевский. Я знаю — ты умница. В случае чего — кликни меня персонально. Ну, что ж господа... Покурить пойдем к Лариону. Капитан, не смущайся. Это сплошь и рядом случается в высшем обществе. (Шервинскому.) Я тебя прошу. Я отвечаю. Прошу господа...

Все выходят, причем Лариосик почему-то на цыпочках.

Шервинский. Послушай...

Мышлаевский. Я тебя умоляю. (Дверь закрывается)

Тальберг. Что все это означает? Прошу объяснить. (Пауза.) Что за шутки? Где Алексей?

Елена. Алексея убили.

Тальберг. Как? Не может быть. Когда?

Елена. Через два дня после твоего отъезда.

Тальберг. Ах, Боже мой, это, конечно, ужасно. Но ведь я же предупреждал. Ты помнишь.

Елена. Да, помню.

Тальберг. И согласитесь, это никак не причина для этой, я бы сказал, глупой демонстрации. Я же не виноват в его смерти. (Пауза.)

Елена. Скажи, как же ты вернулся? Ведь сегодня большевики уже будут.

Тальберг. Я прекрасно в курсе дела. Гетманщина оказалась глупой опереткой. Я решил вернуться и работать в контакте с Советской властью. Нам нужно переменить12 вехи. Вот и все.

Елена. Так! Я, видишь ли, с тобой развожусь и выхожу замуж за Шервинского.

Тальберг (после долгой паузы.) А... теперь все понятно. Ага! Очень хорошо! Очень хорошо! Воспользоваться моим отсутствием для устройства пошлого романа. Ты...

Елена. Виктор...

Вбегают Шервинский и Мышлаевский.

Шервинский. Милостивый государь — вон!

Мышлаевский. Что ты, что ты, так нельзя!

Елена. Леня, я тебе запрещаю.

Тальберг. Нахал!

Елена. Леня, если ты сделаешь хоть одно движение, больше ты меня не увидишь.

Мышлаевский. Сию минуту замолчи. Лена, ты меня уполномачиваешь объясниться.

Елена. Да! Имей в виду: я или он.

Мышлаевский. Понял. Леонид, удаляйся.

Елена уводит Шервинского.

Мышлаевский. Итак, простите, вам придется оставить этот дом.

Тальберг. Я с вами не желаю разговаривать, пьяница.

Мышлаевский. Кто пьяница? Кто?.. Верно! Я пьяница. Пью. Алкоголик, так называемый, но не... Не хочу говорить... Я сегодня добрый. Итак, вам нужно удалиться и разводиться.

Тальберг. Я сам не останусь здесь ни секунды.

Мышлаевский. Если вам нужна комната, я вам могу предоставить свою. Я все равно здесь все время.

Тальберг. К черту! Я не нуждаюсь!

Мышлаевский. До чего я сегодня добрый. Чего же вы сердитесь?

Тальберг. Завтра же развод. Передайте это, пожалуйста, мадам Шервинской!

Мышлаевский. Непременно. Очень хорошо.

Тальберг. Я... вы... это... (идет в переднюю, одевается, берет чемодан и выходит.)

Входит Лариосик.

Лариосик. Уже уехал?

Мышлаевский. Все улажено.

Лариосик. Ты гений, Витенька.

Мышлаевский. Я гений, Игорь Северянин. Чуть не изгадил радостный вечер. Голубчик, не в службу, а в дружбу, закрой дверь за ним. Я сейчас. (Уходит.)

Лариосик (идет в переднюю и сталкивается с Василисой и Вандой). Ах, очень приятно.

Василиса. Здравствуйте, молодой человек. А мы к Елене Васильевне.

Лариосик. Как же, как же, мы ждем. Пожалуйте...

Ванда. Ах, Боже мой! Елочка. Как это вы, в такое время, умеете все устроить. А куда же дорогой гость вышел?

Василиса. Да, да... Вернулись ведь, а? Владимир Робертович. Вот обрадовалась, наверно, Елена-то Васильевна, а?

Лариосик. Да, да... очень.

Ванда. Куда же это? Смотрим — с чемоданом.

Василиса. Растерянный13 такой. Не узнал нас даже.

Лариосик. Да, с чемоданом. Это, видите ли, он экстренно уехал. Понимаете ли... Вот это... в как его... в Воронеж14.

Василиса. Скажите пожалуйста. А зачем?

Лариосик. Зачем?... За этим... (Зовет.) Виктор, Виктор!

Мышлаевский (входя). А! А! Милости просим. Мое почтение. Елена Васильевна очень обрадуется.

Ванда. Куда же это Владимир-то Робертович уехал? А?

Мышлаевский. Да, да... знаете... Как же, в Харьков, экстренно. Дела... дела...

Василиса. В Харьков? А Ларион Ларионович... Как же?

Мышлаевский. Фу, ты черт... я-то хорош... Вот голова... Знаете ли, тут Петлюра уходит... Большевики... Ну, и того... В этот ну, как его, ах ты Господи... Ларион... куда бишь он уехал?

Лариосик. В Воронеж.

Мышлаевский. А я — в Харьков! Вот голова-то. И что там делать в Харькове? Дрянной городишко. Натурально в Воронеж. Лена... Лена... гости... (Все входят.)

Елена. Очень, очень приятно.

Ванда. Соскучились мы внизу. Пойдем, говорю, Вася, к Елене Васильевне.

Василиса. Да, уж такой вечер... Как-то, знаете, одним сидеть тоскливо. Тем более такая перемена. Мое почтение, господа... Как вы себя чувствуете?

Николка. Покорнейше вас благодарю. Вот поправляюсь.

Ванда. До сих пор с палочкой. Ай-ай-ай!

Елена. Ну, милости просим, прямо к ужину. Никол, зажги елку.

Николка освещает елку электричеством.

Мышлаевский. Прошу...

Василиса. Покорнейше благодарю.

Елена. Ванда Степановна, пожалуйте. Александр Брониславович. (Усаживаются.) У нас обычай — каждый сам себя угощает.

Шервинский (Ванде). Вам позволите белого вина?

Ванда. Ах, немножко. Мерси! Мерси!

Мышлаевский. А вам водочки?

Ванда. Вася, тебе вредно. Не забудь.

Мышлаевский. Что вы, что вы, какой от водки вред?

Василиса. Покорнейше благодарю. Ну так за здоровье дорогой хозяюшки.

Ванда. Владимир-то Робертович уехал как не вовремя.

Мышлаевский. Да, да... Дела... Дела... В Житомир... в Житомир...

Елена. Да. Ваше здоровье!

Мышлаевский. Ларион, говори речь.

Лариосик. Что же, если обществу угодно — я скажу. Только прошу извинить. Ведь я не готовился. Мы встретились в самое трудное и страшное время, и все мы пережили очень, очень много... И я в том числе. Я, видите ли, перенес жизненную драму, и мой утлый корабль долго трепало по волнам гражданской войны.

Мышлаевский. Очень хорошо про корабль, очень...

Студзинский. Тише.

Лариосик. Да, корабль. Пока его не прибило в эту гавань с кремовыми шторами, к людям, которые мне так понравились. Впрочем, и у них я застал драму. Василис... Василий Иванович, я сервиз куплю вам, честное слово...

Ванда. Да уж...

Василиса. Да уж пожалуйста... А то совершенно обездолили. На блюдечках едим.

Лариосик. Впрочем, не стоит вспоминать о печалях. Время повернулось. Вот сгинул Петлюра... Мы живы и здоровы. Все снова вместе. И даже больше того. Вот Елена Васильевна... она тоже много перенесла и заслуживает счастья, потому что она замечательная женщина.

Мышлаевский. Правильно, товарищи! (Выпивает рюмку водки.)

Лариосик. И мне хочется ей сказать словами писателя: «Мы отдохнем, мы отдохнем»...

За сценой глухой и грузный пушечный удар. За ним другие — девять.

Мышлаевский. Так! Отдохнули! Пять, шесть, девять.

Ванда. Боже мой, опять начинается! Вася, нужно домой.

Елена. Неужели бой опять?

Шервинский. Спокойствие. Знаете что? Это салют.

Мышлаевский. Совершенно верно. Шестидюймовая батарея салютует!

Николка. Поздравляю вас, в радости дождамшись. Они пришедши, товарищи!

Мышлаевский. Ну что же? Не будем им мешать. Тащите карточки, господа. Кто во что, а мы в винт. Буду у тебя, Лена, сидеть сорок дней и сорок ночей, пока там все придет15 в норму. А засим поступлю в Продовольственную Управу. Василий Иванович, не угодно ли робберок?16 А?

Василиса. Покорнейше благодарим. Уж я и не знаю. Домой бы.

Мышлаевский. Успеем. Прошу...

Ванда. Вася по крупной не играет...

Мышлаевский. Помилуйте, мы по маленькой... У меня пиковая девятка. Ларион, бери!

Лариосик. У меня, конечно, тоже пики.

Мышлаевский. Сердца наши разбиты. Ничего. Не унывай. Прошу, капитан. Черт. У всех пики. Николка, выходи!

Николка выходит и зажигает елку, потом берет гитару.

Мышлаевский. Вот здорово... Черт, уютно.

Николка. Как в казарме.

Мышлаевский. Прошу без острот!

Лариосик. Огни... огни...

Студзинский. Сыграйте, Никол, вашу юнкерскую на прощание.

За карточным столом усаживаются Студзинский, Мышлаевский, Лариосик и Василиса.

Мышлаевский. Только не громко, а то влетит вам по шапке за юнкерские песни. (Тасует карты.)

Николка (напевает). Вставай, там-там, тата там та...

Мышлаевский. Вставай! Только что уютно уселся и опять вставай! Нет, уж я не встану, дорогие товарищи, как я уже имел честь доложить. Меня теперь клещами отдирай! (Сдает.)

Елена. Николка, спой «Съемки».

Николка (Поет, выходя с гитарой к рампе.) Прощайте, граждане,

Прощайте, гражданки,
Съемки закончились у нас...
Гей, песнь моя, любимая...
Буль-буль бутылочка
Казенного вина..

За сценой начинается неясная оркестровая музыка. Оркестровая музыка за сценой странно сливается с Николкиной гитарой.

Елена. Идут, Леонид, идут. (Убегает с Шервинским к окну.)

Василиса вскакивает.

Ванда тоже вскакивает.

За ломберным столом подпевают Николке.

Николка.

Уходят и поют,
Юнкера гвардейской школы,
Их трубы и литавры,
Тарелки звенят...
Граждане и гражданки
Взором отчаянным
Вслед юнкерам
Уходящим глядят...

Лариосик. Господа, слышите, идут! Вы знаете — этот вечер — великий пролог к новой исторической пьесе...

Мышлаевский. Но нет, для кого пролог, а для меня — эпилог. Товарищи зрители, белой гвардии — конец. Беспартийный штабс-капитан Мышлаевский сходит со сцены. У меня пики.

Сцена внезапно гаснет. Остается лишь освещенный Николка у рампы.

Николка.

Бескозырки тонные
Сапоги фасонные...

Гаснет и исчезает.

Занавес

Конец

Примечания

1. В рукописи: тряхнул. Явная опечатка.

2. Кто место свое покидает, тот его теряет.

3. В рукописи: отвалилась. Явная опечатка.

4. В рукописи: водкой. Явная опечатка.

5. Ея Императорского — так в рукописи, так необходимо и оставить. Шервинский щеголяет этим.

6. Так в рукописи.

7. В рукописи: Тарутин.

8. За портретом балконная дверь. Выламывают ее. Выносят штандарты на балкон.

9. В рукописи гризма. Скорее всего здесь: грымза. См. У Даля: грымза — старая карга и др.

10. В рукописи: свободны. Явная опечатка.

11. В рукописи: принимаете. Нюанс, но существенный. В прежних публикациях было: принимайте.

12. В других списках было: политические вехи. Уточнение не нужное в данном случае, а потому автор убрал это словечко.

13. В других публикациях — рассеянный.

14. В других публикациях — Житомир.

15. В других публикациях: не придет в норму.

16. См. Даля роббер — в картежной игре вист, несколько игр, составляющих как бы одну игру, по расчету.

Комментарии

После обсуждения пьесы в Театре и письма Булгакова Лужскому началась интенсивная творческая доработка пьесы. Устранялись длинноты, лишние эпизодические действующие лица, уточнялись характеристики... Булгаков понял одно: за один вечер первую редакцию пьесы в Театре не сыграть, значит, нужны сокращения, но не в ущерб идейно-художественному содержанию.

24 ноября 1925 года Булгаков в записке Софье Федорченко писал: «...Я погребен под пьесой со звучным названием. От меня осталась одна тень, каковую можно будет показывать в виде бесплатного приложения к означенной пьесе». (См.: М. Чудакова. Жизнеописание Михаила Булгакова, Москва, 1987, № 8, с. 53) В это время так он мог говорить только о пьесе «Белая гвардия», а не о «Зойкиной квартире», над которой тоже с увлечением работал.

В конце января 1926 года Театр приступил к репетициям. Пьеса стала четырехактной, с четырьмя сценами Булгаков расстался, как и с полковниками Най-Турсом и Малышевым. Центральным героем стал полковник Алексей Турбин, вобравший в себя и некоторые черты, и реплики утраченных полковников. Полюбившийся комический персонаж Лариосик появляется уже в первом действии, а не в четвертом, как в первой редакции. Вторая редакция пьесы полностью соответствовала творческому и душевному настрою автора.

И начавшиеся репетиции не предвещали мрачных последствий для этой редакции пьесы. Правда, режиссер Судаков затевал иной раз разговор о том, чтобы сделать молодого Николку «носителем поворота к большевикам», но ни Булгакову, ни Театру не хотелось «ломать» этот твердый характер целеустремленного защитника исконной российской государственности.

26 марта 1926 года на репетиции первых двух актов пьесы присутствовали К.С. Станиславский, П.А. Марков, художник Н.П. Ульянов, М.А. Булгаков. В «Дневнике репетиций» отмечено: «К. С., просмотрев два акта пьесы, сказал, что пьеса стоит на верном пути, очень понравилась «Гимназия» и «Петлюровская сцена». Хвалил некоторых исполнителей и сделанную работу считает важной, удачной и нужной. Н.П. Ульянов показал фотографии с макетов 3-х сцен (Турбины, Гимназия и Петлюровская сцена). К.С. воодушевил всех на продолжение работы в быстром, бодром темпе по намеченному пути» (Москва, 1987, № 8, с. 55).

Но к концу апреля 1926 года началось косвенное давление на Театр со стороны охранителей идеологической чистоты, пока только высказывалось недовольство по поводу названия спектакля. Начались поиски: репертуарно-художественная коллегия предлагает назвать пьесу «Перед концом», Булгаков возражает и предлагает свои варианты — «Белый декабрь», «1918», «Взятие города», «Белый буран»... 13 мая 1926 года в дискуссию включился и Станиславский: «Не могу сказать, чтобы название «Перед концом» мне нравилось. Но и лучшего я не знаю для того, чтобы пьеса не была запрещена. Со всеми четырьмя предложенными названиями пьеса, несомненно, будет запрещена. Слова «белый» я бы избегал. Его примут только в каком-нибудь соединении, например, «Конец белых». Но такое название недопустимо. Не находя лучшего, советую назвать «Перед концом» Думаю, что это заставит иначе смотреть на пьесу, с первого же акта».

4 июня 1926 года Булгаков направляет письмо Совету и Дирекции МХАТа: «Сим имею честь известить о том, что я не согласен на удаление Петлюровской сцены из пьесы моей «Белая гвардия».

Мотивировка: Петлюровская сцена органически связана с пьесой.

Также я не согласен на превращение 4-актной пьесы в 3-актную.

Согласен совместно с Советом Театра обсудить иное заглавие для пьесы «Белая гвардия».

В случае, если Театр с изложенным в этом письме не согласится, прошу пьесу «Белая гвардия» снять в срочном порядке».

Ультиматум подействовал отрезвляюще. Репетиции продолжались.

24 июня 1926 года состоялась генеральная репетиция. А на следующий день члены Главреперткома в присутствии представителей Театра объявили свое решение. «Белая гвардия» представляет собой сплошную апологию белогвардейцев, в трактовке Театра совершенно неприемлемо изображение белогвардейской героики; предлагалось «выявить взаимоотношения белогвардейцев с другими социальными группировками, хотя бы домашней прислугой, швейцарами и т. д.»; предлагали «показать кого-либо из белогвардейцев из господ дворян или буржуев в петлюровщине».

Мхатовцы пообещали показать пьесу «в переработанном виде». И разъехались на летние каникулы, гастроли.

24 августа с приездом Станиславского начались репетиции «Белой гвардии». Снова разработали весь план пьесы, зафиксировали все вставки и переделки текста. Станиславский вновь и вновь объяснял актерам и режиссерам содержание пьесы и как ее нужно играть. 26 августа в «Дневнике репетиций» есть запись: «М.А. Булгаковым написан новый текст гимназии по плану, утвержденному Константином Сергеевичем».

17 сентября, перед репетицией для работников Главреперткома, Станиславский обратился к своим коллегам со следующим заявлением.

«Ввиду того, что черновая генеральная репетиция «Дней Турбиных» (к этому времени пьесу назвали «Дни Турбиных») «Белая гвардия». — В.П.) будет показана в очень сыром и неотделанном виде, а в то же время и для артистов, занятых в спектакле, и для членов Главреперткома и Политпросвета важно, чтобы Театр был наполнен публикой, Константин Сергеевич очень просит отдавать контрмарки только самым близким родственникам и ни в коем случае не артистам других театров и не лицам, причастным к искусству и прессе».

После этой репетиции состоялось объединенное заседание Главреперткома в присутствии членов Совета Театра: «Главрепертком считает, что в таком виде пьесу выпускать нельзя. Вопрос о разрешении остается открытым». Такое решение Главреперткома привело в шоковое состояние главных действующих лиц этой театральной драмы. «Бледный, С. пришел за кулисы к актерам, куда уже просочился слух, что пьесу запрещают, — вспоминал М.И. Прудкин. — Если не разрешат эту постановку, я уйду из театра, — сказал С. — Я сам вижу отдельные недочеты пьесы идеологического порядка, которые можно преодолеть...»

19 сентября отменили генеральную репетицию спектакля: вопрос о разрешении спектакля все еще оставался открытым. Театр делает последние усилия, чтобы спасти спектакль: исключили сцену с истязанием еврея, переделали музыкальное оформление: звучание «Интернационала» не утихает, а усиливается.

Накануне генеральной репетиции Станиславский снова обращается к коллективу Театра: «Серьезные обстоятельства заставляют меня категорически воспретить артистам и служащим Театра, не занятым в спектакле «Дни Турбиных», 23 сентября находиться среди публики в зрительном зале, фойе и коридорах, как во время спектакля, так и во время антрактов».

В «Дневнике репетиций» записано: «Полная генеральная с публикой. Смотрят представители Союза ССР, пресса, представители Главреперткома, Константин Сергеевич, Высший Совет и Режиссерское управление.

На сегодняшнем спектакле решается, идет пьеса или нет.

Спектакль идет с последними вымарками и без сцены «еврея».

После этой генеральной репетиции Луначарский заявил, что в таком виде спектакль может быть разрешен для показа зрителям.

Так из второй редакции пьесы возникла третья — «Дни Турбиных». Исчезли Василиса и Ванда, значительно сокращена роль трех бандитов-петлюровцев, вместо двух сцен в Гимназии осталась одна, в речи Турбина вставлено отречение от Белой Гвардии, «Народ не с нами. Он против нас», несколько меняется идеология образа Мышлаевского... Но эти изменения в пьесе ничуть не изменили характеры действующих лиц, их доброту, честность и другие черты русского национального характера.

«Вторая редакция пьесы, четырехактная «Белая гвардия», которая репетировалась во МХАТе с января до июня 1926 года, была сдана в архив. С тех пор «Дни Турбиных» ставились, печатались и переводились по третьей редакции», — писала Лесли Милн в предисловии к первой публикации второй редакции пьесы на русском языке. (См.: Михаил Булгаков. Белая гвардия. Пьеса в четырех действиях. Вторая редакция пьесы «Дни Турбиных». Подготовка текста, предисловие и примечания Лесли Милн, Мюнхен, 1983, с. 14)

И еще: «Настоящее издание имеет своей целью реабилитацию злосчастной четырехактной пьесы «Белая гвардия», второй из трех редакций пьесы «Дни Турбиных». Ведь Булгаков сам считал, что «вторая редакция наиболее близка к первой, третья наиболее отличается»... В конце концов, первую редакцию нельзя было сыграть, а третья редакция блестяще выдержала испытание временем», — писала в том же предисловии Л. Милн. Процитировав воспоминания артиста МХАТ В.И. Вершилова, пожалевшего, что в окончательный текст «Дней Турбиных» не вошли «изумительные страницы» первой редакции, Л. Милн делает совершенно справедливое заключение: «Кратчайший путь к восстановлению «изумительных страниц» первой редакции пьесы — это ставить ее по тексту второй редакции... Надо подчеркнуть, что, хотя вставки и вымарки в окончательном тексте были вынужденными, они суть изменения самого автора, а не посторонней руки. Все слова в окончательном тексте — булгаковские. Настоящее издание предлагает, однако же, текст, в котором автор считался только с художественными задачами и в котором он дал самое полное, свободное выражение того, что хотел он сказать о столкновении двух миров, старого и нового, на рубеже исторических эпох (там же, с. 16—18).

Это справедливая полемика с теми, кто писал, что М.А. Булгаков был «одним из авторов» «Дней Турбиных». И этим самым как бы «доказывали», что Булгаков несамостоятелен как автор.

Публикуется вторая редакция «Белой гвардии» по изданию: Михаил Булгаков. Белая гвардия, М., Современник, 1990, сверенному с машинописной копией (по старой орфографии, естественно исправленной), 1925 г., хранящейся в ОР РГБ, ф. 562, к. 11, ед. хр. 4. Сверка показала, что в публикации Л. Милн есть некоторые пропуски целых фраз, допущены искажения слов, но это лишь чуть-чуть снижает значение этой замечательной публикации.