Вернуться к А. Норк. Маргарита

Вот вам и всё

Осень уже попрощалась.

И в ближайшие дни совсем уберет уже малый оставшийся цвет.

По пустынной, почти что, Пятницкой шли четверо мужчин и женщина с превосходной собакой на поводке.

Нет, не совсем пустой была улица — редкие прохожие встречались им по пути, все здоровались, улыбались.

— Хорошо, когда мало людей, — сказал кругловатый, в длинном пальто, похожий на бандюка.

— Людей, как раз много, — ответил ему длинный в шляпе с интеллигентным лицом. Миновали небольшой внутренний скверик у старого особняка.

— Посмотрите, Мессир, — остановившись, проговорил в шляпе интеллигентный, — кто к нам пожаловал.

Статный человек впереди тоже остановился и повернул голову.

— А, неприкаянный.

— Послушаем, или ну его?

— Послушаем, Мессир, — произнесла женщина.

— Отчего же.

Группа повернулась и направилась в сквер, где стоял человек в сером чуть ниже колен балахоне, опоясанном, трижды, грубой неприятной веревкой, с опущенной головой, прикрытой подобием капюшона, на голых ногах были только поношенные сандалии.

Группа остановилась в центре скверика в нескольких метрах от человека.

Бандюк в длинном пальто хлопнул в ладоши, и статный человек сел в кресло — черное, офисное, которое его слегка крутануло.

— Мотов, ты доиграешься.

— Виноват, обшибочка вышла.

Он снова хлопнул в ладоши.

Кресло на мгновение потеряло контуры и снова их обрело — темного дерева, строгое, с высокой спиной.

— Ну и зачем ты явился? Он к себе не берет, и здесь знать не хотят? — сказанное, кажется, не очень понравилось ему самому, и следующие слова прозвучали чуть мягче: — Ладно, рассказывай, не зря же ты прибыл.

— Оставь их, пожалуйста, — тихо произнес голос.

— Вот как?

— Ни Он, ни Ты ничего тут не сделаете.

Сидевший поиграл пальцами на деревянной ручке.

Козулинский чуть сдвинул шляпу и потер переносицу.

— Мнение специалиста, Мессир.

Человек борцовского склада сделал шаг вперед из-за кресла.

— Иуда прав, Мессир.

— Ты, Гелла, что скажешь?

— Не знаю.

— А глаза грустные почему?

— Обычные, Мессир.

— Мотов?

— Позвольте мне остаться при своем мнении, Мессир.

— Оставайся, но при каком именно мнении?

— Просто при своем мнении.

Пальцы опять поиграли по ручке.

— Итак, двое «за» при двух «воздержавшихся». Что ж... действуй, Козулинский.

Интеллигентный щелкнул три раза пальцами:

— Лямца, дрица, хоп...

— Цаца, — подсказала, прикуривая, Гелла.

— Ну, цаца, не цаца, а результат будет тот же.

Шум покрыл улицу, люди засновали, обгоняя друг друга... трое подростков-школьников прошли через сквер, говорившие непонятно о чем из-за слишком малого числа нормативных слов.

— Да, — произнес Мотов, — занятно будет потом взглянуть на детей этих детей. — Все на него посмотрели. — М-м, неудачная шутка, согласен.

Сны

Он идет по какому-то ухоженному парку, желтоватый под ногами гравий, в руках поводок, на поводке голый Буш — движется на четырех конечностях рядом внизу.

Что это?

Как неловко...

Хорошо, людей нет.

Он смотрит по сторонам — а людей даже много — стоят на соседних дорожках, наблюдают с газонов.

Буш вдруг поднимается и произносит:

— А теперь поменяемся, как договаривались.

Он видит знакомые лица — Меркель, японцев...

Буш уже расстегивает на нем пиджак, собираясь раздеть...

Фу, хорошо, жена включила громко радио в соседней комнате, и он проснулся до срока.

И сейчас, в середине дня, сон вспоминается с легкими мурашками по спине.

Переутомление явное, надо съездить с визитом куда-нибудь в Гваделупу.

Президент сначала хотел вызвать Буркова, а потом сам решил демократично прогуляться к подчиненному в кабинет.

Вышел в приемную.

Помощник за столом за странным каким-то занятием.

Гоняет серебряную монетку?

Ну да, «ать» — раздается — «ать».

Тот вскинул на шефа голову и хотел приподняться, но монетка оказалась совсем под рукой — «ать»...

Не иначе как Иванов изобретеньице от «оборонки» принес — любит похвастать.

Монета никак не давалась — то отпрыгивала быстро по лягушачьи, то, встав на ребро, катилась зигзагом.

«Любопытно, на что она реагирует? — Президент двинулся дальше. — На тепло? Просто на колебания воздуха?»

Он прошел по коридору, открыл нужную дверь — там, в приемной, секретарь находился за тем же занятием, поздоровался с ним, но даже не приподнялся, устремившись опять за серебряной целью — «ать, ать»...

В кабинете, что за ёлки-моталки, и Бурков гоняет монету.

— Шеф, я ее, проклятую, сейчас достану.

Президент сам заинтересовался всерьез.

— Давай вдвоем.

— Давайте.

Президент скинул пиджак.

— Гони ее на меня.

— Гоню.

— Ать, ать... Ах, ты курва! Ать, ать!

* * *

Народу в холле аэропорта «Шилково» было не очень много, и Дмитрий сразу заметил появившуюся группу с высоким статным человеком впереди — тем самым его банкетным знакомцем.

Тот тоже скоро увидел и подошел.

Остальные — женщина с красивой собакой и трое мужчин стали за ним полукругом. Обменялись рукопожатиями.

— В Австралию, Дмитрий Игоревич, слышал я? Что ж, неплохая страна.

Митя вспомнил их разговор, будто только вчерашний, свою, бывшую тогда уверенность в том, что всё на своих местах, — это добавило лишь растерянности к его теперешним чувствам.

— Оставили все?

— Вот, кроме нее.

Симпатичная интеллигентная женщина прикоснулась щекой к плечу мужа.

— А разве этого мало? — громко сказала зеленоглазая с собакой на поводке.

— Да! — выдвинулся какой-то подозрительно знакомый в расстегнутом длинном пальто. Нет, не знакомый — тут только цепи золотой на груди не хватает.

— Да, — продолжил бандюк, — а другим, — он ткнул в себя пальцем, — похуже приходится! Вдруг по его морде потекли слезы.

— Эх, сиротинушка я, ой, сиротинушка! — кулаки поднеслись к глазам, чтобы вытереть, а слезы текли. — И никто-то меня никогда-а! И один-то я ве-есь!

Женщина и мужчина борцовского склада переглянулись, быстро придвинулись и дали горемыке, в синхрон, два таких точных пинка, что ноги того понеслись по залу, прямо в направлении регистрационной стойки.

И так, что пришлось притормаживать.

— Сиротинушка, фу-у, здравствуйте. Вот наши паспорта.

Дежурный на стойке взял первый паспорт, раскрыл, посмотрел фотографию.

— Господин Мотов?

— Он. Фамилия древняя очень. Пришла к нам с татарами, и происходит от тещи Чингисхана. Гляньте в профиль, похож я на Чин-гисхана?

— Мы пропускаем любых потомков в соответствии с визовым режимом. У вас «шенгенская», все в порядке.

Подошла женщина с собакой и еще трое мужчин.

— Нет, ну в профиль, на Чин-гачгука?

— Пропустили, и сваливай, Мотов.

— Мадам, на собаку нам тоже нужен документ.

— Где вы увидели собаку?

Брюнетка с короткими волосами смотрит внимательно на него, и с фотографии такой же — на столе открытый перед ним паспорт.

Служащий встал.

— Извините, ради бога, всю ночь продежурил...

Внимательные глаза, чуть улыбаясь, его извинили.

И у остальных с документами все нормально.

— Счастливого вам полета.

Диспетчер любовался боингом, которому должен дать взлет через пару минут.

Сходство с недоброй, но очень красивой птицей.

«Салон, — подумала Маргарита, — больше походит на номер-люкс в дорогом отеле».

И чуть, очень тонко, пахло духами.

Все, кроме Мотова, сели полукругом в кожаные мягкие кресла, а тот, распевая советский гимн авиаторов — «преодолеть пространство и простор», — орудовал в пилотской кабине. Мессир смотрит на нее, уставшими немного глазами.

— Кем я буду теперь, человеком?

Мессир с легким удивлением кивает в ответ головой.

Козулинский задумчиво произносит:

— Это очень трудно объяснить, Рита, но ты всегда была человеком. — И поворачивает голову к пилотской кабине: — Скоро ты там?

— Счаз!

Немного еще подождали, и появился «пилот».

В шлеме первых лет авиации, с большими очками на лбу.

— Во время взлета и набора высоты прошу не пить, не курить и, э, не мешать пилоту. Эх, прокачу!

Мессир приказал:

— Азазелло, проследи, чтобы без глупых лихачеств.

Диспетчер связался с боингом:

— Борт — ноль три шестерки, разрешаю вам взлет.

— Ужо! — ответили с той стороны.

Турбины сменили «газовку» на активный режим, и самолет заскользил по бетонке. Диспетчер, было, подумал — у них предусмотрен форсажный взлет, потому что нос сразу задрался и передняя стойка шасси уехала внутрь.

Нет, бежит по взлетке.

То есть — он вгляделся со своей удобной позиции — он бежит!

Ноги-стойки, покачивая самолет, выбрасываются и бьют по бетону, крылья машут в такт, помогая... бег стал быстрым совсем, напряженным, и тяжелое тело оторвалось от земли, взмахи крыльев стали плавнее и шире.

На радаре — он взглянул — в ближнем радиусе нет никакой самолетной точки.

— Борт — ноль три шестерки...

— Кар, кар, — прозвучало в ответ.

Черт! Вчера с другом зашли выпить пива, и водки еще взяли немного, он чувствовал — дерьмо-самопал. Мысль страшная: а если подмешан метиловый спирт?!

Срочно сейчас в медицинский пункт!

Он набегу крикнул в комнату отдыха своему товарищу:

— Замени! — и повторял, прыгая вниз по ступенькам: — дерьмо, а дерьмо.

* * *

Генеральный директор «Шилково» был уже близко к родному аэропорту, когда под днищем их «Лексуса» заскрипело и застучало.

— Кардан не годится — дерьмо, — произнес на это шофер.

— Мы же автомобиль только месяц назад покупали. В салоне.

— И салон этот дерьмо.

Генеральный почувствовал вдруг, что в бедро сквозь сиденье ему давит какой-то стержень.

— Это что ж нам подсунули?

— Дерьмо, — не желая быть многословным, снова сказал шофер.

— Слушай, краткость — только сестра таланта. — Они уже подъезжали. — У тебя гарантийные бумаги с собой?

— В бардачке лежат.

— Ну так отгони эту дрянь и возьми новую.

Возмущенный слегка, он вошел в служебный подъезд, начальник метеослужбы встретился по пути.

— Как погодка?

— Дерьмо.

Тот скрылся за дверками лифта.

Что за чушь — он спросил просто так — сам заметил сюда по дороге, что хорошая видимость — небо вполне нормальное.

Недовольный, он буркнул в приемной — кофе, и прошел к себе в кабинет.

По привычке, и от легкого огорчения, генеральный, раздевшись, сразу налил себе коньяку, выпил и заел шоколадом.

Подошел к окну... небо как небо, и пожалуйста, вон кто-то, издали видно, на посадку идет.

Секретарша принесла кофе, поставила на столик, вышла почти уж из кабинета...

— А кофе у нас дерьмо!

Генеральный застыл.

— Уволить?.. С ума они посходили?.. Или ему и впрямь лечиться пора?

* * *

Катушеву доложили, что «гости», наконец, отбыли.

Ну и что, он сам знал — всё так и будет.

Как знал, с самого начала, что никакого мультимиллиардера Смирнова просто никогда не существовало в природе.

Приятный денек.

Только ни одна прямая кремлевская линия не отвечает — обедают, что ли, дружно? Помощник вошел и слегка огорчил — банкир Беркман немедленно просится.

Катушев недолюбливал банкиров всех чохом, и этого тоже.

— Ну, давай.

Он поздоровался с гостем и пригласил сесть напротив.

Тот сразу открыл какую-то папку и вывалил на стол кучку сотенных зеленых бумажек.

— Так мало? — иронически произнес Катушев. — И за что вы их мне предлагаете?

— Не смейтесь, пожалуйста, а приглядитесь. Это из наших обменных пунктов. Сдавали крупными партиями.

— И что?

— Как что, собака в овале вместо американского президента.

— Ваши работники собаку от Бенджамина Франклина отличить не умеют?

— Это психотропное оружие какое-то. Или психотронное. Работники принимали как настоящие. На семь миллионов нагрели. Вот, — гость расшевелил кучку, — здесь собака зевает, тут чешется, а здесь... извините, гадит.

— А что вы от собаки хотите?

Откуда эти деньги сразу стало понятно — со вчерашнего бала.

— Да причем тут собака! Это же афера очень опасная, а что они завтра устроят?

— Ничего не устроят.

— Как это ничего?

— А так. Кто-то из ваших валютных менеджеров подговорил персонал, и впарили вам эти фантики под мистическую историю.

— Да?

— Не вы первый.

— Тхе, не подумал. Я ж ноги им повыдергиваю.

— Последних ваших слов не расслышал. Оставьте несколько штук для сувенирчиков.

— Да вот, пожалуйста.

— Нет, которая гадит, не надо.

* * *

В кабинет к генеральному вошел заместитель, проверил, зачем-то, на плотность дверь, а когда подошел, лицо, генеральный заметил, у него бледное очень.

— Слушай, у нас беда.

— Что? Кто разбился?!

— Если бы. На складе весь контрафакт пропал.

— Ты что говоришь, а? Как весь, это же половина склада?!

— Не кричи. Ящики, значит, пустые, и на каждом таком крупный маркировочный штамп: «Дерьмо».

— Охрана наша, как это можно... грузовиками!

— Охрана наша — дерьмо. И ты не кричи. Подумай, лучше, кто на такое способен.

— Да, кто способен?!

— Тихо. Не понимаешь?

— Не понимаю.

— Ну, контрафакт, другое ведь не забрали.

— Ты... что хочешь сказать?

— Да Катушев, его люди.

Генеральный поводил головой, обалдело посмотрел перед собой в воздух, и в нем начерталась решетка.

— Вспомни, кто в долю войти к нам недавно хотел.

— Газпром.

— Вот и прикинь.

— А... а мы почему еще здесь?

— Время дают убраться. Аэропорт себе заберут за копейки, а нам — время за это. Ну, и чтобы на суде не болтали.

Картина стала яснее ясной.

— Когда борт ближайший у нас?

— Через тридцать минут на Женеву. И на него, знаешь, какие «шишки» прут? Надо туристическую группу снимать.

— Ну и сними. Пусть их кормят до следующего борта.

— Кормежка у нас...

— Знаю, пусть больше дадут. Собираемся — ноги в руки.

Генеральный начал вынимать из ящиков самое важное. Да, рог коньячный забрать — там только по обводке коньяк, а внутри одиннадцать килограммов золота. Чуть не забыл про эту мелочь, но сейчас пригодится.

К вылету он явился за несколько всего минут — на уничтожение бумаг время ушло.

Вот стоят стюардессы, и молоденькая старшая стюардесса смотрит на него зовущими глазками.

С глазками этими, с попкой теперь придется расстаться.

А экстрадировать, он сразу понял, это не страшно, это они будут всю жизнь экстрадировать.

Командир корабля — сорокалетний, красивый, подтянутый, асс в полном смысле — приветствует его сразу внутри.

— Да, можно лететь.

В салоне... такое и во сне не приснится — ну все знакомые лица.

Ришельевич тычет в коньячный рог пальцем.

— Угостишь?

— В подарок везу.

Депутат известный жрет «Импазу» как семечки, из правительства люди — кого только нет. Он не успел сесть в кресло, рядом со своим заместителем, как самолет потянули на взлетку.

— Ну и с богом, — говорит заместитель, — спасибо еще надо сказать.

Командир, проходя по салону, заметил — не дожидаясь положенных угощений, многие прихватили с собой, и пить начали загодя.

Этим людям, конечно, замечаний не сделаешь.

Он привычно пустил лайнер по взлетке, привычно оторвался и, набирая высоту, очень мягко начал вираж.

И раньше времени дал команду убрать предупреждающие в салоне огни — если там вообще обратили на них внимание и кто-то пристегивался.

Стюардессы тоже поскорей приступили к работе.

Все шло нормально.

Шестая минута полета.

Восьмая, он уже ложится на курс.

Молоденькая старшая стюардесса вдруг заявилась.

— Там, там, черный петух на правом крыле.

Штурман, бортмеханик, второй пилот уставились на нее...

Командир не очень пришел в удивление.

Но не порадовало — «Колес наглоталась, думает, теперь ей все можно».

— Да вы посмотрите, пойдите и посмотрите!

— Что он там делает? — флегматично произнес командир.

— Обшивку клюет.

Они с бортмехаником обменялись ироничными взглядами.

— Ну, прогуляйся.

Тот лениво отправился.

Стюардесса побежала вперед.

Когда бортмеханик оказался в салоне, почувствовал сразу, что что-то все-таки происходит — люди прилипли к иллюминаторам, а по центру у правой линии кресел их целое скопище. Стюардесса, и другая с ней вместе, упрашивали расступиться и дать пройти.

— Позвольте, — мягко произносил бортмеханик, — позвольте, пожалуйста.

И когда люди по центру ему уступили, попросил:

— Ненадолго совсем освободите вот это крайнее, у иллюминатора, кресло.

Странно, слово «петух» было произнесено уже несколько раз.

Какой петух при скорости восемьсот пятьдесят километров в час?

Наконец, он сел в кресло...

На крыле — большущий черный петух.

Невозможно.

Прямо перед ним, почти у борта был настоящий петух.

— Невозможно, — вслух произнес бортмеханик.

— Вы посмотрите, чем он занимается! — тревожно произнес женский голос из кресла за ним.

Петух бил клювом обшивку.

От каждого удара в обшивке появлялась новая дырочка.

Петух работал целенаправленно — пробил уже дырки «в линию» от переднего края крыла к концу, где закрылки, и сейчас, в полуметре от первой, добивал вторую такую же линию. Бортмеханик вдруг понял, что сейчас будет — полоску обшивки сорвет с крыла.

Петух быстро довел работу, обшивку дернуло, загибаясь куском, она поползла.

— Петя, — похолодел бортмеханик, — куриную твою мать! Ты что делаешь?!

Петух скосил на иллюминатор глазом, перескочил дальше и начал долбать новую линию.

— Пустите, пустите! — расталкивая людей, бортмеханик устремился к пилотской кабине.

— Командир, там аппарат какой-то в виде петуха, срывает с крыла обшивку.

Командир сам почувствовал уже легкую, но вибрацию справа.

— При таком темпе у нас три минуты, — бортмеханик стал с трудом выговаривать, — четыре — максимум.

Четыре? Они уже не вернутся на аэродром. Куда?.. На какой-то военный? Переговоры займут больше времени.

— В салон! — приказал он. — Предупреди — это не падение, а резкий сброс высоты. Штурман, где облака?

— На трех километрах.

Так, на прорыв в «видимость» уйдет примерно минута. Там вода где-то, Клязьминское уже прошли, но должна быть Ока.

— Командир, где-то рядом Ока, — говорит штурман, хорошо что спокойным голосом. Самолет уже идет вниз с приличным ощущением невесомости. Чертовы облака все еще внизу далеко.

Дернуло справа, отчетливо дернуло.

— Закрылки?

Второй пилот отвечает, и тоже спокойно:

— В рабочем, никаких аварийных сигналов.

Надежда теперь на непотерю их управлением. Если задеть воду крылом — конец.

— Скорость четыреста, — сообщает второй пилот.

Да, он сбрасывает, но совсем «до посадочной», скорость сбрасывать нельзя — на малой, самолет нырнет в воду носом, потом вскинется корпусом вертикально — это тоже конец. Какую выбрать на воду скорость?

Учеба, аварийные тренажи...

Да, двести пятьдесят, где-то, и держать ее три-четыре секунды, потом — отключение двигателей.

Близко совсем облака, штурман взялся уже за бинокль.

— Входим в облака, командир.

Наконец.

Но еще раз дернуло и сразу стало слегка мотать.

Ну, так бы вот только, с этим он справится.

Еще облака... нет, закончились.

— Воду!

Нельзя ему повышать голос.

— Вижу, есть вода!

Он сам что-то видит.

— А хватит?

— Большая, выходи креном на тридцать.

А черт, сильно стало мотать!

Но крен, похоже, ему удается.

Удается, а дальше?

Он не знает, что будет дальше!

Спокойней, тверже, удерживать надо баланс.

Всё где-то уже на грани...

Промелькнуло вдруг — если бы мог обменять свою жизнь на эту посадку, на секунду бы не задумался.

Молоденькая старшая стюардесса молилась у входа в кабину.

— Господи, помоги! Мне-то за что?

— Я-то, милочка, очень хорошо знаю за что.

Бывшая «старшая» вошла в салон, там... всё стонало и выло.

— Молчать, сукины дети! Асс за штурвалом! Рылами заставлю вытирать каждого, кто обгадится!

Она присмотрелась — тот вон, мордатый, уже приготовился.

Стюардесса подскочила и сорвала туфлю с длинным каблуком.

— Я тебе нагажу, я тебя научу, сукин сын!

Мордатый спрятал в колени голову и заскулил.

В диспетчерской недоумевали.

Вызванный начальник аэродромной службы скоро явился.

— Что тут у вас?

— Женевский борт не выходит на связь. Должны уже пятнадцать минут быть в воздухе. Вон, поглядите, стоят на взлетке, жгут топливо, и ни с места.

Начальник удивился, пожал плечами.

— Сейчас пошлю на бетонку машину, пусть объяснятся как-нибудь знаками через кабину пилота.

Было заметно, небо похолодело, стало выше и строже.

Апокалипсис

«Неправедный пусть еще делает неправду; нечистый пусть еще сквернится; праведный да творит правду еще, и святый да освящается еще... гряду скоро, и возмездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по делам его».