Вернуться к Е.А. Яблоков. Тараканий век. Энтомоморфные персонажи Михаила Булгакова в русле литературной традиции

Глава 18

Написанный, по-видимому, летом 1925 г. булгаковский «Таракан» не мог возникнуть под влиянием рассказа Горького «О тараканах» (опубликованного в СССР лишь в апреле 1926 г.), но последний, судя по всему, активизировал инсектные мотивы в творчестве других авторов. Отметим небольшую поэму (по определению автора — «фонетический роман») А.Е. Кручёных «Случай в номерах» (1927). Ее действие начинается с отравления и ограбления «контрагента Тараканова», совершенных в гостинице «Медвежья бляжка» слугой Виссарионом [см.: Крученых 1927: 31—32]. Как выяснится позже, Виссарион является подлинным отцом дочери убитого и отомстил Тараканову за его издевательства над женой:

Флоредина
Тараканова дочь
Это ж дите мое...
А я не грабил.
Все для тебя.
Жену свою,
матушку твою болезную
покойницу,
тот таракан
забодал, заусал, зажал.
    Как варенье,
    кровь из сердца высосал.
А как она мне жалилась:
— Висенька,
чую я,
изопьет он меня,
в душу усищами —
    бу-бу-бу!

[Крученых 1927: 34—35].

Сравним рассказы Лавренёва и Шошина, «тараканоподобные» персонажи которых заедают (хотя, к счастью, безуспешно) жизни своих жен. Уместно вспомнить и инфернального героя сказки Чуковского «Тараканище», тем более что «подлинное» отчество Флоредины (именуемой также Флорида и Флой1 [Крученых 1927: 35]) Таракановой — Виссарионовна — выглядит намеком на вождя, хотя фамилия напоминает о другой исторической личности — «одноименной» княжне.

Эта последняя аллюзия явственна и в пьесе Д.И. Хармса «Елизавета Бам»2 (1927), где Иван Иванович называет героиню «Елизаветой Таракановной» [Хармс 1997а: 245] — сочетание прямо указывает на дочь императрицы Елизаветы Петровны и А.Г. Разумовского3. В повести Г.П. Данилевского «Княжна Тараканова»4 (1882) о ней говорится:

...Елизавета лет двух была увезена к родным Разумовского, казакам Дараганам, в их украинское поместье Дарагановку, которое народ, земляки новых богачей, окрестил по-своему в Таракановку. Царица-мать, а за ней приближенные, слыша такое имя, в шутку прозвали девочку Тьмутараканской княжной... [Данилевский 1890: 114; курсив автора].

Вряд ли Булгаков интересовался творчеством обэриутов вообще и Хармса в частности. Но Данилевского он, скорее всего, читал — характерно, что фамилия воспитавших княжну родственников будет использована им в пьесе «Адам и Ева» (см. ниже).

«Тараканьи» мотивы в «Елизавете Бам» неоднозначны. С одной стороны, у обэриутов «значение иероглифа "таракан" оказалось связанным с пресловутой линией "маленького человека" в русской литературе» [Кобринский 2009: 117]. С другой стороны, в финальном монологе самой Елизаветы Бам таракан наделяется чертами не жертвы, а палача [см.: Кобринский 2009: 121]: «на печке таракан тараканович, в рубахе с рыжим воротом и с топором в руках сидит» [Хармс 1997а: 269], — в аспекте «родственных» отношений героини с тараканом такой образ намекает на готовность к «дочереубийству».

Образ сюрреалистического таракана (или подобного существа) возникнет в неоконченном рассказе Хармса середины 1930-х гг.:

Купил я как-то карандаш, пришел домой и сел рисовать. Только хотел домик нарисовать, вдруг меня тетя Саша зовет. Я положил карандаш и пошел к тете Саше.

— Ты меня звала? — спросил я тетю.

— Да, — сказала тетя. — Вон смотри на стенке, таракан это или паук?

— По-моему, это таракан, — сказал я и хотел уйти.

— Да что ты! — крикнула тетя Саша. — Убей же его!

— Ладно, — сказал я и полез на стул.

— Ты возьми вот старую газету, — говорила мне тетя. — Поймай его газетой и в ванную под кран.

Я взял газету и потянулся к таракану. Но вдруг таракан щелкнул и перепрыгнул на потолок.

— И-и-и-и-и-и! — завизжала тетя Саша и выбежала из комнаты.

Я и сам испугался. Я стоял на стуле и смотрел на черную точку на потолке. Черная точка медленно ползла к окну.

— Боря, ты поймал? Что же это такое? — спросила тетя из-за двери взволнованным голосом.

Тут я почему-то повернул голову и в ту же секунду соскочил со стула и отбежал на середину комнаты. На стене около того места, где я только что стоял, сидело еще одно такое же непонятное насекомое5, но больших размеров, длиной в полторы спички. Оно глядело на меня двумя черными глазками и шевелило маленьким ротиком, похожим на цветок.

— Боря, что с тобой!? — кричала из коридора тетя.

— Тут еще одно! — крикнул я.

Насекомое смотрело на меня и дышало как воробей [Хармс 1997б: 246—247].

Испугавшись, мальчик выбегает из комнаты6; насекомые же начинают биться изнутри в дверь. Однако дальнейших подробностей мы не узнаем, поскольку текст не дописан.

В произведениях Н.А. Олейникова инсектные мотивы сочетаются с сентиментально-возвышенными интонациями. Хрестоматийный пример — стихотворение «Таракан» (1934) с (неточным) эпиграфом из текста капитана Лебядкина [см.: Олейников 1991: 156]; таракан у Олейникова символизирует природу, приносимую в жертву холодному разуму. Кстати, убийство насекомого в стихотворении напоминает соответствующую сцену повести Лавренёва «Ветер», которая откликнулась в булгаковском «Таракане»:

Вот палач к нему подходит,
И, ощупав ему грудь,
Он под ребрами находит
То, что следует проткнуть.

И проткнувши, набок валит
Таракана, как свинью.
Громко ржет и зубы скалит,
Уподобленный коню

[Олейников 1991: 157].

Впрочем, в стихотворении «Служение Науке» (1932) судьба насекомого отнюдь не драматична — звучит «глубокомысленный» (в мятлевско-достоевско-прутковском духе) дифирамб:

Любовь пройдет. Обманет страсть. Но лишена обмана
Волшебная структура таракана.
О, тараканьи растопыренные ножки, которых шесть!
Они о чем-то говорят, они по воздуху каракулями пишут,
Их очертания полны значенья тайного... Да, в таракане что-то есть,
Когда он лапкой двигает и усиком колышет.

[Олейников 1991: 100].

Пожалуй, наиболее привлекательный (и напоминающий стихи Олейникова) «персональный» образ таракана в литературе 1920-х гг. (а может быть, за весь предыдущий век) создан в романе А.П. Платонова «Чевенгур» (1927). Мотив дружбы насекомого с человеком здесь лишен фарсовости — старый «прочий» по имени Яков Титыч «живет посредством таракана» [Платонов 2011б: 333]:

...Последние ночи он спал в доме бывшего Зюзина, полюбив тот дом за то, что в нем жил одинокий таракан, и Яков Титыч кормил его кое-чем; таракан существовал безвестно, без всякой надежды, однако жил терпеливо и устойчиво, не проявляя мучений наружу, и за это Яков Титыч относился к нему бережно и даже втайне уподоблялся ему <...> В Чевенгуре Яков Титыч остался почти один, как после своего рождения, и, привыкнув ранее к людям, теперь имел таракана; живя ради него в худом доме, Яков Титыч просыпался по ночам от свежести капающей сквозь кровлю росы [Платонов 2011б: 333—334].

Союз столь «разнородных» существ воплощает основную коллизию романа. Герои «Чевенгура» мечтают о коммунизме в буквальном (лат. communis — «общий») смысле, понимая его как родственное «слияние» людей и «угнетенных» природных существ — в духе финального лозунга «Коммунистического манифеста»: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» [Маркс, Энгельс 1955: 459]. При этом чевенгурцы полагают, что подобное стремление присуще всей живой природе:

Таракан <...> каждое утро подползал к оконному стеклу и глядел в освещенное теплое поле; его усики трепетали от волнения и одиночества — он видел горячую почву и на ней сытные горы пищи, а вокруг тех гор жировали мелкие существа, и каждое из них не чувствовало себя от своего множества.

Однажды к Якову Титычу зашел Чепурный <...> Таракан по-прежнему сидел близ окна — был день, теплый и великий над большими пространствами, но уже воздух стал легче, чем летом, — он походил на мертвый дух. Таракан томился и глядел.

— Титыч, — сказал Чепурный, — пусти ты его на солнце! Может, он тоже по коммунизму скучает, а сам думает, что до него далеко.

— А я как же без него? — спросил Яков Титыч.

— Ты к людям ступай [Платонов 2011б: 337].

В итоге таракан покидает подоконник (и заодно Якова Титыча), но диалог персонажей показывает, что отношения между человеком и насекомым принципиально не отличаются от дружбы между людьми.

— Ты, Яков Титыч, зря таракана полюбил, — сказал Чепурный. — Оттого ты и заболел. <...>

— Почему, товарищ Чепурный, нельзя таракана любить? — неуверенно спросил Дванов. — Может быть, можно. Может быть, кто не хочет иметь таракана, тот и товарища себе никогда не захочет [Платонов 2011б: 341].

Не углубляясь в анализ романа, отметим, что сочетание инсектных и сакральных7 мотивов напоминает замятинский рассказ «Бог», тем более что пародируемая в сказке державинская ода «реализована» в другом эпизоде «Чевенгура» — персонаж «считает себя богом», но при этом, подобно червю, «питается непосредственно почвой» [Платонов 2011б: 88]. Кстати, Платонов и Замятин были «тезками» по псевдониму: некоторые публицистические тексты последнего подписаны «Мих. Платонов». Вспомним также героя горьковского рассказа «О тараканах» по имени Платон. Автор «Чевенгура» Андрей Платонович Платонов, чей псевдоним образован не только от имени отца, но, вероятно, и от имени античного философа (родившегося в 1922 г. сына писатель назвал Платоном), вполне мог перефразировать «тараканьи» мотивы Замятина и Горького.

Упомянем еще одно крупное произведение второй половины 1920-х гг., возможно, знакомое Булгакову. В 1928 г. была написана первая часть романа (автор именует его повестью) В.Я. Шишкова «Странники» (завершен в 1930 г.), повествующего о беспризорниках. Прозвище Дунька Таракан носит здесь девчонка-подросток, мучительно завидующая другой девочке — Машке по кличке Майский Цветок, которая в тринадцать лет неизвестно от кого родила (явственны евангельские ассоциации8) и вместе с ребенком пользуется заботой и вниманием всей беспризорной «коммуны». Дунька Таракан — черной «масти», цыганского типа [см.: Шишков 1931: 56] и составляет, так сказать, «инфернальную» оппозицию Машке. Основа характера Дуньки Таракана — тщеславие:

С тех пор как счастливая Машка родила ребенка и получила кличку Майского Цветка, Дуньке свое собственное имя опротивело: она трижды требовала у собрания баржи октябрить ее (октябрины — советский обряд, «альтернативный» крестинам. — Е.Я.), дать ей новое прозвище: Абрикосовая Евдокия.

Эту Дунькину просьбу общее собрание всякий раз встречало дружным смехом. Дунька Таракан злобно ревела, царапалась, кусалась. Но толку не было: простодушный смех ребят сменялся издевательством. Дунька отлично понимала главную причину сладкой жизни Майского Цветка и мучилась желанием хоть раз в тринадцать лет родить. Дунькина наивная зависть к Майскому Цветку стала быстро переходить в опасную ненависть, которой нет границ... [Шишков 1931: 56].

Темно было и в душе у Дуньки Таракана, и никто не мог в ее душе зажечь огонь.

Униженная, оскорбленная Дунька зверенышем сидела в своем углу и не хотела выходить на люди. Она сверкала из тьмы своими цыганскими глазами [Шишков 1931: 85].

В итоге Дунька Таракан убивает Майского Цветка вместе с ребенком [см.: Шишков 1931: 99], а вскоре и саму Дуньку находят мертвой [см.: Шишков 1931: 120].

«Тараканьи» мотивы в романе «Странники» возникают и в других конфигурациях. Так, в детдоме вечно голодный Жоржик рассказывает воспитательнице Марии Николаевне (которую дети зовут Марколавной, а Жоржик называет мамой) фантастическую историю про голодного таракана в ухе (вспомним рассказ Кудашева) — фактически своего «двойника»:

— У меня в ухе таракан. Я был сегодня на осмотре у доктора... <...> Я доктору сказал, что мне в ухо таракан залез и там сидит. А доктор сказал: вели Марколавне, пусть она даст тебе большую долю пирога. Самую большущую, с вареньем. И ты ляг ухом на пирог... Тогда таракан выползет... Он выползет потому, что любит пирог. Ой, ой!.. Как он шевелится там... Ой, ой, мама!.. [Шишков 1931: 311—312].

Есть в «Странниках» эпизод, заставляющий вспомнить сюжеты Ясинского и Шошина, — предводитель беспризорников беседует в деревне с дочерью зажиточного крестьянина:

На нос Амельки упал с потолка таракан. Амелька аккуратно снял его и притоптал ногой.

— Тятенька не дозволяет выводить тараканов, — оправляя на груди брошку, сказала Наташа. — Он душевную чистоту блюдет, а пакость в избе терпит. Говорит, что убивать тараканов — грех [Шишков 1931: 393].

Однако на предположение о знакомстве Булгакова с романом Шишкова наводят не столько инсектные мотивы, сколько философский диалог — сцена, где Амелька полемизирует с комсомольцем, призывающим ребят задуматься о будущем и добровольно отправиться в детдом. В ответ беспризорник говорит:

Будущего нет. Ни у одного человека не может быть будущего, раз у него башка варит. Ты пойми, ты только не серчай: я по-простому... Вот ты размусоливаешь о будущем, загадываешь про свою жизнь, может, на десять годов вперед... А ты уверен, что будешь завтра живой?

— То есть как?

Вот, может, пойдешь в город, а тебе в башку карниз грохнет с шестого этажа. А может, мы вот вскочим гурьбой, да и задушим тебя?.. А? Вот те и будущее твое! <...> Запомни: будущего нет! [Шишков 1931: 158].

Очевидно сходство с звучащим в начале романа «Мастер и Маргарита» диалогом о планах человека и кирпиче, способном внезапно их разрушить9 [7: 18]. Напомним, что первая часть романа Шишкова, где содержится упомянутый эпизод, датирована 1928 годом [см.: Шишков 1931: 174], — характерно, что именно к этому времени относятся первые наброски «романа о дьяволе».

Примечания

1. Сопоставим Фролиху в горьковском рассказе «Страсти-мордасти».

2. Имя героини содержит аллюзию на известную художницу рубежа XIX—XX в., иллюстратора и графика Елизавету Бём, некоторые работы которой на «тараканьи» темы представлены в настоящей книге.

3. Ее биография и личность довольно подробно охарактеризованы в очерке Мельникова-Печерского «Княжна Тараканова и принцесса Владимирская» (1867) [см.: Мельников-Печерский 1909б: 3—148].

4. В конце XIX — начале XX в. на эту тему было написано немало произведений, в том числе оперное либретто (1911) Н.Н. Вильде. В 1910 г. московское отделение кинокомпании Братья Пате выпустило фильм «Княжна Тараканова» (реж. К. Ганзен и А. Мэтр) — см.: https://ru.wikipedia.org/wiki/Княжна_Тараканова_(фильм) (дата обращения: 11.05.2020).

5. Образ пары тараканоподобных существ напоминает сказку Замятина «Бяка и Кака» (1920), «заглавные» герои которой имеют инсектный облик: «Вроде черных тараканов, а только побольше, рук две, ног две, а язык один — длинный» [Замятин 2003: 29].

6. Эпизод несостоявшегося (хотя не из страха, а из брезгливости) убийства таракана есть в романе А.В. Амфитеатрова «Восьмидесятники» (1907):

Здоровенный рыжий прусак, путешествуя по дивану, перебежал руку Антона. Молодой человек вздрогнул от щекотки, отряхнулся...

— Гадость какая!

— Раздави, — сказала Марина Пантелеймоновна.

Голос у нее звучал медным хриповатым звуком, словно пробили старинные часы.

— Не люблю.

Луна ухмыльнулась.

— Тараканов жалеешь, а людей давишь?

— Я не из жалости, — нахмурился Антон, — хрустят они при этом... противно!..

— Да ведь люди-то, — равнодушно сказала Марина Пантелеймоновна, — все они так больше жалеют — из противности... и все!.. Противно, — ну надо убрать противное с глаз долой либо мимо его поскорее пройти, не видать, не трогать, чтобы душу не мутило... в том и жалость вся!.. А таракану спасибо — хоть разговорились... [Амфитеатров 1908: 184].

7. Сакральные аллюзии двойственны: с одной стороны, персонаж ассоциируется с ветхозаветным Иаковом / Израилем [Быт. 32: 28], с другой, вызывает новозаветные ассоциации: характерно, что в пьесе Платонова «Ноев ковчег» (1950) Иаков — «брат Иисуса Христа, брат Господень» [Платонов 2011а: 388].

8. «Прозвище <...> Майский Цветок отсылает к иконографическому образу Божьей Матери "Неувядаемый цвет". <...> ...Запечатленный автором момент духовного просветления девочки-блудницы воспринимается как аллюзия на известную картину художника Тициано Вечеллио "Кающаяся Мария Магдалина" <...> ...Девочка-блудница ассоциируется в тексте повести с Вавилонской блудницей из Откровения Иоанна Богослова» [Габдуллина, Изранова 2017: 124—125].

9. Отмечались также [см.: Яблоков 2018: 56] переклички с одноактной пьесой Аверченко «Власть Рока» (1912), где «инструментом» судьбы представлен «кирпич с карниза недостроенного дома» [Аверченко 2013—2017—3: 117].