Вернуться к Е.А. Яблоков. Тараканий век. Энтомоморфные персонажи Михаила Булгакова в русле литературной традиции

Глава 17

«Насекомый» дискурс был довольно широко распространен в сатирической периодике 1920-х гг. Например, в ленинградском журнале «Смехач»1 существовала рубрика «Тараканы в тесте» (вероятно, подразумевался пароним «в тексте»), где пародийно обыгрывались несуразности в других печатных изданиях. Эта рубрика присутствовала чуть ли не в каждом номере журнала (например, в 1925 г. она есть в тридцати трех из тридцати семи номеров). О ней упоминается в фельетоне М.М. Зощенко «Товарищ Гоголь» (1926), из которого следует, что в современных условиях воскресшего классика ожидает незавидная участь: «А работал бы Гоголь в "Смехаче" (25 рублей за фельетон). <...> Может быть, даже отдел "Тараканы в тесте" вел» [Зощенко 1986—1987—1: 499]. Вспомним фельетон Булгакова «Похождения Чичикова», где гоголевский герой-мошенник в советских условиях, напротив, преуспевает.

Инсектные мотивы у Зощенко не слишком многочисленны. Широко известна фраза из рассказа «Крестьянский самородок» (1925), в котором о персонаже по имени Иван Филиппович сказано: «Он тихим, как у таракана, голосом читал свои крестьянские стишки» [Зощенко 1986—1987—1: 283]. В одной из «сентиментальных повестей» — «Веселое приключение» (1926) — миниатюрная зарисовка советского быта обретает характер философского символа:

На стене перед плитой в громадном количестве бегали тараканы. У окна висели железные часы с гирями. Маятник качался со страшной быстротой и хрипло, со скрежетом, отбивал такт тараканьей жизни [Зощенко 1986—1987—2: 135].

Примечателен фельетон «Тараканы», опубликованный в мае 1925 г. в журнале «Бузотер»2 (№ 9—10). Его содержание не вызывает особого интереса — речь о некоем управляющем, который вместо того чтобы позаботиться об уничтожении паразитов в заводских общежитиях химическим способом, распорядился «предложить живущим перебить тараканов». Это вызывает у автора ядовитый вопрос: «...управляющему кланяйтесь и спросите его, много ли он сам передавил тараканов. И чем давил — рукой, ногой или еще чем» [Зощенко 1986—1987—1: 474]. Но куда важнее то, что данный фельетон (наряду с повестью Лавренёва) мог сыграть для Булгакова роль стимула: примерно через три месяца после публикации текста Зощенко, 23 августа 1925 г. в тифлисской газете «Заря Востока» появился булгаковский рассказ «Таракан»3.

«Насекомое» именование его главного героя Василия Рогова не объяснено — напротив, подчеркнуто, что «обидное прозвище» получено в пекарне (где герой работает) «неизвестно за что» [1: 502]. Некоторый намек на мотивировку содержится в реплике одного из собеседников Рогова: «...ты маленький — т-таракан» [1: 508]. Возможно, подразумевается и «масть», поскольку энтомоморфные персонажи у Булгакова обычно ассоциируются с черным цветом. Так, в повести «Собачье сердце» из явившихся к Преображенскому членов домкома один «похож на крепкого жука»4 [2: 171], а Швондер назван «черным» [2: 169]; в романе «Записки покойника» эти черты совмещены — о Максудове говорят: «Черный такой, как жук» [5: 462]. В пьесе «Бег» цветовой признак реализован в самой фамилии «энтомоморфного» героя: Чарнота — от польск. czarny (черный).

В порядке отступления укажем произведения других авторов, где сравнение с тараканом мотивировано «мастью» персонажа. Так, в рассказе Н.С. Лескова «Грабеж» (1887) дано описание полицеймейстера Цыганка: «Цыганок такой был хохол приземистый — совсем как черный таракан: усы торчком, а разговор самый грубый, хохлацкий» [Лесков 1958: 146]. Впрочем, у Лескова есть и энтоморфный персонаж «контрастного» цвета: в повести «Смех и горе» (1870) среди гимназистов отмечен «длинный, сухой ученик с совершенно белыми волосами и белесоватыми зрачками глаз, прозванный в классе "белым тараканом"» [Лесков 1957: 412].

Упомянем также рассказик «Все мы под Богом ходим» довольно известного в конце XIX — начале XX в. литератора-сатирика И.И. Мясницкого. Его герой — богач, который рассказывает адвокату о своих безобразных выходках, аргументируя хулиганство так: «Что делать? Все мы под Богом ходим!» [Мясницкий 1899: 109]. Один из изложенных эпизодов — инцидент с неким армянином (которого герой, впрочем, называет и грузином):

Послал доктор в Сандуновские бани пропотеть, по случаю микробов... Хорошо-с. Поехал, пропотел; дай, думаю себе, по бассейну поплаваю. Влез. Смотрю, в бассейне этакий черномазый, на манер черного таракана, бултыхается. Поплыл я на другой конец, таракашка за мной. А нужно тебе сказать, что на одном то конце бассейна два аршина глубины, а на другом — три. Доплыл я до конца, плыву назад и вижу, что мой таракашка опустится на дно и выскочит, опустится и выскочит. <...> Тонет таракан, думаю; положим, нахичеванская душа, а все-таки жалко. В этакой, можно сказать, банной луже и вдруг свой грузинский дух испустит [Мясницкий 1899: 107—108].

Поскольку голова утопающего обрита наголо, герой вытаскивает его, держа за ноги: «таракан, как из себя воду выпустил, ругаться принялся, утопить, вишь, я его хотел <...> Смотрел-смотрел я на него, слушал-слушал его, да и того, осердился. Беспременно он меня к мировому вызовет» [Мясницкий 1899: 108—109].

Возвращаясь к булгаковскому «Таракану», подчеркнем, что в этом рассказе реализован комплекс мотивов, которые затем воплотятся в «Беге». Характерно, что несчастья постигают героя из-за кустарной рулетки: «Деревянный восьмигранный волчок крутил тот, кто ставил. А ставить можно было на любой из восьми номеров» [1: 503]; вспомним «обдирательный аппарат» в рассказе Аверченко «Лото-тамбола» и сопоставим у Булгакова тараканьи бега и «вертушку» Артура — своеобразный эквивалент рулетки. Действие рассказа «Таракан» происходит на Смоленском рынке — в «Беге» этому соответствует образ константинопольского базара. Покупка ножа, которую Таракан совершил «сам не зная как» [1: 502], «негативно» воспроизводится в эпизоде пьесы, где генерал Чарнота наотрез отказывается продать револьвер [4: 351], — при этом характерно, что Таракан покупает нож у «генерала»: человек, продавший финку, одет в генеральскую шинель [1: 502]. Несчастия героя рассказа предваряются «восемью гармониями» в «таборе с шатрами» [1: 501] — сравним в «Беге» «оркестр гармоний в карусели» [4: 342]. Обретение ножа Тараканом как бы обусловлено влиянием музыки: «В это время гармония запела марш и весь рынок залила буйною тоской» [1: 502]. Как и в пьесе (ср. эпиграф Сна седьмого «...Три карты, три карты, три карты...» [4: 360] и другие реминисценции из «Пиковой дамы» (1890) П.И. Чайковского), музыка воплощает идею судьбы. Таракан ощущает зависимость от рока: «Черная ("тараканьего" цвета. — Е.Я.) моя судьба. Кто ж это мне, дьявол, ножик продал и зачем?» [1: 509]; «Я неожиданно человека зарезал вследствие покупки финского ножа»5 [1: 510] (ср. «Ветер» Лавренёва, где финским ножом герой-«таракан» убивает «таракана»-антагониста). При этом намек на «злостную Тараканову судьбу» [1: 505] звучит уже в начале булгаковского рассказа: «Видимо, караулила пекаря беда» [1: 503]. Фактически здесь предварено мотивное «ядро» константинопольского сюжета пьесы «Бег» — формируется образ «всемирной рулетки»; характерно, что после убийства «кепки», то есть одного из мошенников, Таракан думает про его напарника с вертушкой: «Правда, жулик... но ведь каждый крутится, как волчок...» [1: 509]. Сопоставление с рассказом позволяет сделать вывод, что сюжетная основа будущего «Бега» сложилась в творческом сознании Булгакова раньше, чем он в 1926 г. приступил к работе над пьесой «Рыцарь Серафимы».

Примечания

1. Кстати, в «Библиотеке журнала "Смехач"» (№ 15) за 1926 г. вышел один из трех изданных в СССР при жизни Булгакова сборников его произведений (60 страниц малого формата).

2. В том же году в «Бузотере» печатались фельетоны Булгакова: «Ванькин-дурак», «Шпрехен зи дейтч?» (оба — № 19) и «Угрызаемый хвост» (№ 20).

3. Упомянем написанный почти одновременно с рассказом и опубликованный в «Гудке» 2 сентября 1925 г. булгаковский фельетон «Летучий голландец (Дневник больного)», герой которого рассказывает о путешествии в поезде: «Еду, очень красивые виды. Клопы величиной с тараканов» [3: 591].

4. Примечательно, что в диалектах слова «таракан» и «жук» могут выступать как синонимы [см.: СРНГ 2010: 273].

5. Данный мотив у Булгакова присутствует также в повести «Собачье сердце» (убийство Клима Чугункина [2: 208]) и в комедии «Зойкина квартира» (убийство Гуся [4: 185]).