Вернуться к Е.А. Яблоков. Тараканий век. Энтомоморфные персонажи Михаила Булгакова в русле литературной традиции

Глава 16

Возвращаясь от наивных поделок к подлинной литературе, отметим «тараканьи» мотивы в произведениях И.Э. Бабеля. Анализируя рассказ «Жизнеописание Павличенки, Матвея Родионыча»1 (1924), З. Бар-Селла подчеркнул глагол «тараканить», соотнеся его с текстами Чехова [см.: Бар-Селла 2018: 120—121]. Барин Никитинский (который при этом «петушится» — налицо эротические коннотации) говорит заглавному герою: «...я мамашей ваших, православные христиане, всех тараканил» [Бабель 1992: 57]. Если понимать «зашифрованный» здесь фразеологизм буквально, то отношения Павличенки и Никитинского, в итоге которых первый садистски убивает второго, суть отношения сына с отцом [см.: Бар-Селла 2018: 123—125], причем, учитывая упоминание «православных христиан», — окрашенные евангельскими ассоциациями.

Показателен и опубликованный на полгода раньше «Жизнеописания...» рассказ Бабеля «Сашка Христос» (Красная новь. 1924. № 1), в котором прозвище либо гротескное отчество персонажа Тараканыч2 соотнесено со сходной темой. В двух эпизодах, где Тараканыч играет ключевую роль, основным мотивом является сексуальная связь — сперва с больной сифилисом побирушкой, затем с матерью Сашки, которую тот обрекает на болезнь в обмен на вынуждаемое им у Тараканыча позволение «уйти в пастухи» [Бабель 1992: 53]. С пастушески-«пастырской» миссией перекликается парадоксальное прозвище заглавного героя:

...Евангелие <...> используется как гипертекст кощунственной ролевой инверсии. <...> Богородица потому является богородицей, что больна сифилисом. Сашка потому становится Христом, что спит с сифилитической старухой. «Евангельский принцип» в рассказе доведен до своей негативной кульминации. Сифилис, как и блевотина, становятся знаками святости [Ямпольский 1994: 272—273].

Добавим, что «Христос» в рассказе едва ли не сам распространяет сифилис (по-видимому, «утешение» без этого невозможно): «бабы прибегали к Сашке опоминаться от безумных мужичьих повадок и не сердились на Сашку за его любовь и за его болезнь» [Бабель 1992: 53].

Гротескное сочетание темы сифилиса и евангельских мотивов заставляет вспомнить рассказ Горького «Страсти-мордасти», где «общедоступная» Машка Фролиха3 [Горький 1968—1976—14: 518] принадлежит к «богородичному» типу. В соответствии с характером ее взаимоотношений с мужчинами «сын Марии» Ленька вполне соответствует определению «сын человеческий». Характерно его суждение: «Она — смешная девчонка, мамка у меня. Пятнадцати лет ухитрилась — родила меня и сама не знает — как!» [Горький 1968—1976—14: 524]; возраст роженицы и «физиологическая» неопределенность ситуации корреспондируют с евангельским сюжетом. Тип Христа в мире рассказа воплощен через «парный» образ «Лёнек» — мальчика и героя-рассказчика, старший из которых отказывается вступить в связь с матерью младшего (хотя та уверяет, что не заразная), то есть, фигурально говоря, сменить «сыновнюю» роль на «отцовскую».

Попутно отметим, что в булгаковских произведениях (романах «Белая гвардия» и «Мастер и Маргарита», рассказе «Звездная сыпь» и др.) мотив сифилиса имеет весьма важное значение, причем образ болезни сочетается с сакральными, астральными, политическими, философскими коннотациями, обретая универсально-символический характер [см.: Яблоков 2019: 257—281]. В роли одного из претекстов для Булгакова в этом отношении мог выступить роман А. Белого «Москва», две части первой книги которого, «Московский чудак» и «Москва под ударом» (обе — 1925), вышли в 1926 г. Сохранилось издание «Московского чудака» с дарственной надписью: «Глубокоуважаемому Михаилу Афанасьевичу Булгакову от искреннего почитателя. Андрей Белый (Б. Бугаев). Кучино. 20 сент. <19>26 г.» [Зайцев 2008: 381]. Булгаков ответил тем же — в записке Зайцева Белому от 1 октября 1926 г. говорится: «Оставляю Вам <...> книгу Булгакова "Дьяволиада" — подарок автора, который был очень растроган Вашим вниманием» [Зайцев 2008: 380].

В дневнике 16 января 1925 г. Булгаков пишет о своем нежелании слушать авторское чтение нового романа Белого [2: 452]; однако первую часть «Москвы» он, видимо, читал, поскольку переклички с ней явственны в нескольких его произведениях, в том числе в романе «Мастер и Маргарита». Не углубляясь в этот вопрос, отметим у Белого ряд инсектных мотивов, подчеркивающих архаичность Москвы и ее жителей. Характерно, например, описание дома Романыча, куда приходит Грибиков по поручению Мандро:

Они отворили раздранную дверь, из которой полезло мочало; попали в кухню, где баба лицом источала своим прованское масло из пара и где таракашки быстрели, усатясь над краном; тут салился противень. Дом людовал, тараканил, дымил и скрипел [Белый 1990: 47].

Еще явственнее энтомоморфность самого Грибикова, существующего в окружении разнообразных членистоногих:

Таким мертвецом безвременствовал Грибиков; и — пересиживал ногу; курил, точно взапуски; передымела вся комната; передымело в душе <...> (не комната — просто блошница какая-то) <...> ...щуркался все тараканами угол стены; переклейные стены коптели, отвесивши задрань; и, точно гардины, висели везде паутины <...> И — паук там сидел, очень жирный [Белый 1990: 165—166].

Инсектные черты присущи также одному из вполне респектабельных гостей Мандро:

Эдуард Эдуардович, очень стараясь гостей улюбезить, брал под руку то Безицова, то Мердицевича, — вел в уголочек, к накрытому столику <...> Глупо шутил Мердицевич:

Меня называет жена тараканом; и я называю себя тараканом; и — все это знают, и — так и называют.

Он был жуковатым мужчиной [Белый 1990: 105].

Демонический Мандро, контактирующий с подобными персонажами, может быть сопоставлен с булгаковским «тараканьим царем».

Главного героя «Москвы» профессора Коробкина4 тоже пытаются, фигурально говоря, «породнить» с насекомыми, подарив ему (хотя из лучших побуждений) некий тараканий микроорганизм:

...Бактериолог Бубонев поднес юбиляру бактерию «Нина Коробкиниензис» <...> ...Надо было суметь ограничить себя тараканьим кишечником, чтоб оценить обладание «Нина Коробкиниензис», водящейся в оном; профессор не мог проживать в тараканьей кишке [Белый 1990: 239—240; выделение автора].

Впрочем, во втором томе романа — «Маски» (1930) — «родство» воплощено вполне зримо. Одна из главок называется «Пришел таракан» [Белый 1990: 470] — здесь Коробкин относится к насекомому как к домашнему животному: «Рачком прибежал чернокан; сел у ног и свой ус философски развеял; профессор бросал ему крошечки, припоминая, как мухи садились на нос; но кусаки исчезли: пришли тараканы» [Белый 1990: 471]. На беду, чересчур громкий голос профессора пугает «питомца»: «Так это выревнул, что таракан, крошки евший, — фрр: в угол!» [Белый 1990: 472].

Примечания

1. Он впервые появился в одесском журнале «Шквал» (1924. № 8), где тремя месяцами раньше (№ 5) был напечатан под заглавием «Конец Петлюры» отрывок из романа «Белая гвардия». В свое время мы отмечали связь «Зойкиной квартиры» с рассказом Бабеля «Мой первый гусь» (1924), центральный эпизод которого — мучительное для героя-рассказчика, но все же совершаемое им убийство гуся [см.: Бабель 19926: 32]. В булгаковской комедии развязка наступает после убийства Гуся-Ремонтного [4: 185], которого по ходу действия именуют просто Гусем [4: 103—105 и дал.], так что фамилия предстает апеллятивом (= «важная птица»); в частности, про Гуся говорят: «Теперь он, вероятно, орел» [4: 114]. Вместе с тем напомним про «обдираемых» (метафорически, как и в «Зойкиной квартире») «гусей лапчатых» в рассказе Аверченко «Лото-тамбола».

2. Позже оно промелькнет в стихотворении Саши Черного «Эмигрантская полька» (1930), где одного из персонажей (видимо, шутливо) именуют «Петр Иваныч, / Тараканыч» [Черный 1996—2: 157].

3. Фамилия-прозвище, восходящая к имени Фрол / Флор, связывает героиню с античной богиней весеннего цветения, воплощающей производительные силы природы.

4. Полным его «тезкой» является герой рассказа А. Белого «Йог» (1918), который, впрочем, не профессор-математик, а «служащий одного из московских музеев» [Белый 1995: 296]. Среди его чудачеств — гуманное отношение к насекомым:

...Однажды застали его, выходящим из собственного помещения в Калошином переулке с огромнейшим медным тазом, прикрытым старательно чем-то; что же, думаете вы, оказалось в сем тазе? Не отгадаете: черные тараканы. <...> Иван Иванович Коробкин, насыпавши сахару в таз, наловил тараканов туда; у Ивана Ивановича завелись тараканы; переморить их не мог он (был мягкой души человек); он придумал их выловить в таз; и из таза выпустил их, предварительно отнеся в переулочек [Белый 1995: 297; курсив автора].