Вернуться к Е.А. Яблоков. Тараканий век. Энтомоморфные персонажи Михаила Булгакова в русле литературной традиции

Глава 15

Одним из современных Булгакову писателей, к творчеству которых он в начале 1920-х гг. проявлял интерес, был И.Г. Эренбург. Возможно, играл роль биографический фактор: они могли быть знакомы, например, в Киеве (ибо являлись земляками и к тому же ровесниками), а затем в Ростове-на-Дону, где в 1919 г. Булгаков находился в Добровольческой армии, а Эренбург писал в осваговских газетах. Характерно сходство деталей булгаковского очерка «В кафе», где речь идет о Ростове, и соответствующих эпизодов книги «Люди, годы, жизнь» (кн. 2 — 1960): например, там и здесь отмечен кофе по-варшавски, который пьют дезертиры и спекулянты [1: 525; Эренбург 2000: 84].

В «Биомеханической главе» очерка «Столица в блокноте» книга Эренбурга «А все-таки она вертится» (1922) (вновь вспомним про «вертушку» в «Беге») отмечена как стимул, под влиянием которого герой-рассказчик познакомился с «левым» искусством, посетив один из спектаклей В.Э. Мейерхольда (правда, результат оказался неутешительным) [3: 110—112]. В рамках нашей темы представляет интерес роман Эренбурга «Жизнь и гибель Николая Курбова» (1923), где основное действие связано с заведением, имеющим облик вегетарианской столовой, но на самом деле представляющим собой уголовный притон с публичным домом:

...«Не убий» — снаружи, «Тараканий брод» — внутри. <...> ...Тараканы противоестественной любовью любят мокрый дом. Они отважно ползают по потным стенам, насмешливо выглядывают из чайников, оживляют мертвецкий сон собачьей колбасы и заставляют визжать счастливых посетителей четырех верхних комнат, оказываясь неожиданно в чьем-либо ухе [Эренбург 1991: 92].

Коллизия двух именований оксюморонна, поскольку «мокрый дом» (очевидна отсылка к жаргонному фразеологизму «мокрое дело», убийство) связан с множеством насильственных смертей — в частности, здесь готовится убийство чекиста Николая Курбова (правда, в итоге он убивает себя сам). Само происхождение названия «Тараканий брод» связано с налетчиком и убийцей по кличке Миша Мыш, который, «хоть был он с каланчу и весил не менее восьми пудов, но отличался детской нежностью, даже наивностью» [Эренбург 1991: 93]. Однажды его до глубины души поразила увиденная в притоне сцена:

По полу ползло целое стадо тараканов. Дойдя до лужицы, они не повернули назад, но храбро окунули в воду сухие до хруста лапы и усы. Перебрались.

Миша Мыш в восторге лепетал:

— Ну, здорово!.. В первый раз такое вижу... тараканий брод...

Детский лепет впечатлительного Миши Мыша стал именем, утвердился, вошел в историю. Не говорят «к Ивану Терентьичу» или в «Не убий», нет, в «Тараканий брод», а завсегдатаев зовут «тараканщиками» [Эренбург 1991: 93—94].

Поэтому когда проститутка Машка Свеклокуша хочет сообщить чекистам, что предводитель контрреволюционного заговора Высоков появится в «Тараканьем броде», она присылает с подругой Сонькой не записку, а спичечную коробку:

...В ней вместо спичек живой жирнющий таракан, водит усищами, внимательно осматривает учреждение. Недоумение. <...> Только Чир, удовлетворенный, щурится на таракана, как кот на мышь:

— У нас теперь все нити. Свеклокуша выведала. Знаете, где заговор? В «Тараканьем броду». <...>

...Свеклокуша — дипломат. Не только прелестями натуральными прельстила Высокова, но все выпытала и сообщила так, что Сонька, принесшая коробку с тараканом, никак не могла догадаться, в чем дело, страдая же сызмальства любопытством, пристала за полночь к военмору Масодаву:

— Какой есть символ таракан?

Масодав, подумав, изрек:

— Это и младенец знает — большущий, говоришь, с усищами? — следовательно, польский пан, Пилсудский [Эренбург 1991: 93—94].

Существенно, однако, что инсектные мотивы касаются не только преступного мира. Они возникают на первой же странице романа, открывающегося описанием здания, где расположен ЦК партии большевиков: «Вот где ее гнездо! Отсюда выходят, ползут в Сухум и в Мурманск. Скрутили, спаяли, в ячейки яички свои положив, расплодились, проникли до самых кишок, попробуй — вздохни, шевельнись не по этим святым директивам!» [Эренбург 1991: 7]. Не углубляясь в анализ «Жизни и гибели Николая Курбова», заметим лишь, что нэповская действительность уподоблена здесь «насекомому» миру и это кардинально влияет на судьбу главного героя, который в итоге добровольно уходит из жизни.

Булгаков, несомненно, был знаком и с творчеством Б.А. Лавренёва (кстати, тоже служившего некоторое время в Добровольческой армии), чьи первые прозаические произведения в середине 1920-х гг. вызвали интерес читателей и критиков. Одно из них — повесть «Ветер» (1924), первая глава которой носит название «Таракан». Главный герой, изрядно пьющий (вследствие трехлетней каторжной службы в темном трюме, напоминающем тараканью щель) матрос Василий Гулявин испытывает острую неприязнь к лейтенанту Траубенбергу, которого то ли во сне, то ли в алкогольных галлюцинациях воображает тараканом:

Нож острый гулявинскому сердцу лейтенантовы тараканьи усы.

По ночам даже стали сниться. Заснет Василий, и кажется: лежит он дома, в деревне, на печке, а из-под печки ползет лейтенант на шести лапках и усищами яростно шевелит:

— Ты хоть и минер, хоть и первой статьи, а я тебя насмерть усами защекотать могу, потому что дано мне от морского царя щекотать всех пьяниц.

Рвется Гулявин с печи, а лейтенант тут как тут, на спину насел, усами под мышку — и давай щекотать. <...>

И так невтерпеж стало от треклятого сна, что, хватив однажды ангельской ханжи против обычного вдвое, подошел Василий мрачно к лейтенанту на шканцах и сказал, заикаясь:

— Вашскобродие! Явите милость! Перестаньте щекоткой мучить! Мочи моей больше нет! <...> Я ж таки понимаю, что ежели человек по ночам в таракана оборачивается, значит, так ему на роду написано, и злобы на вас у меня нет. Только терпеть нет силы! Пожалейте [Лавренев 1982: 153].

Вследствие своей эскапады герой попадает под арест. «В карцере, на голых досках ворочаясь, под крысиный писк, возненавидел лейтенанта Гулявин и в темноте зубами скрипел:

— Погоди, тараканья сволочь!1 Будет и у нас праздник!» [Лавренев 1982: 155]. С учетом инсектных коннотаций самого Гулявина классовый конфликт выглядит как противостояние двух «тараканов». Но главный герой постепенно эволюционирует к «человеческому» (в революционном смысле) состоянию, становясь сознательным матросом — в частности, случайно повстречав Траубенберга в Петрограде, убивает его финским ножом как зловредное насекомое: «Нечего жалеть!.. Тараканье проклятое!.. От них вся пакость на свете» [Лавренев 1982: 161—162]. Впрочем, сам Гулявин в итоге тоже погибает от холодного оружия — оказавшись в безвыходном положении, прыгает с крыши на вражеские штыки.

Советский плакат (М.: 2-я типолитография МСНХ, 1921)

Позже Лавренёв написал рассказ «Таракан» (1926), сюжет которого, подобно первой главе «Ветра», основан на оппозиции двух энтомоморфных героев. Усы и прозвище в рассказе маркируют персонажа противоположной, по сравнению с повестью, классовой принадлежности — «красного директора» [Лавренев 1982: 486] Степана Максимовича Мосолова. «Тараканом» [Лавренев 1982: 495] его зовет главный герой — нэпман и квартирный хозяин Сергей Сергеевич Бегичев, который боится и ненавидит Степана Максимовича не только как коммуниста, но и как человека, поскольку тот становится любовником жены Бегичева Киры, прозябающей со скучным мужем и мечтающей о новой жизни. Когда Мосолов покидает квартиру, Сергей Сергеевич очень рад («Выжил таракана, слава те, господи» [Лавренев 1982: 499]); однако вслед за бывшим жильцом уходит и Кира. По логике рассказа «тараканом» является сам Сергей Сергеевич, застрявший в эпохе тридцатилетней давности — характерно, что каждый вечер перед сном он читает «истрепанный том юмористического приложения к "Родине" за 1895 год» [Лавренев 1982: 487].

Лавренёвский «Таракан» был опубликован в 1926 г. в ленинградском журнале «Красная панорама» (№ 34, 35), где годом раньше печатались и булгаковские произведения: «Роковые яйца» (1925. № 19—22, 24), а также «Стальное горло» (№ 33) — первый из увидевших свет рассказов цикла «Записки юного врача». Отметим, что в одном из эпизодов рассказа Лавренёва предваряется (хотя, возможно, сходство случайно) мотив пьесы «Адам и Ева». Сергей Сергеевич негодующе рассуждает по поводу выражения «красный директор»: «Все у них красное. Даже завод "Красная синька"» [Лавренев 1982: 486], — сравним в «Адаме и Еве» название халтурного романа Пончика-Непобеды «Красные зеленя» [6: 20].

Фрагмент плаката — польский пан в «тараканьем» облике

Но вряд ли Лавренёв и Булгаков читали рассказ молодого писателя М.Д. Шошина «Таракан», давший название его маленькому сборнику, который в 1925 г. был издан в Иванове (сам Шошин в 1920-х гг. работал в Кинешме). Коллизия этого рассказа напоминает «Таракана» Лавренёва — с той разницей, что у Шошина речь идет не о мещанской, а о крестьянской среде. Вспомним, кстати, горьковский очерк о Короленко с предложением «описать таракана в деревне»; он был опубликован в начале 1923 г. в журнале «Красная новь» (№ 1) — не исключено, что Шошин буквально последовал «совету». Есть у него и мотивные переклички с «Тараканьим бунтом» (хотя повесть Ясинского все же куда живее).

Герои рассказа Шошина — зажиточный крестьянин Егор Курников и его вторая жена Наталья, которая значительно моложе и прогрессивнее мужа. Бездетную Наталью влекут перемены, принесенные советской властью: «В новой жизни хочу жить» [Шошин 1925: 4]. «Тараканом», разумеется, предстает немолодой и отсталый Егор, считающий насекомых «своими»:

В нашей полевой, дальней, глухой округе старое поверье — будто особая порода тараканов — черные, большие, степенные и неплодовитые — живет в избе к достатку в хозяйстве, к справе. С вниманием к ним относятся и берегут. Водились они и у Курникова и были фамильной домовой гордостью. Жили за печкой в углу [Шошин 1925: 4].

Постепенно конфликт обостряется — в частности, из-за того, что мужа беспокоит уменьшение числа тараканов в доме. Когда во время ссоры Наталья демонстративно давит таракана, Егор избивает ее; после этого жена по советским законам разводится с ним в суде. Удрученный одиночеством, Егор идет к председателю деревенского Совета с вопросом: «...как это жить по-новому?» Тот дает быстрый и правильный ответ:

Молодых слушать, потому что они все знают и указывают на каждом месте, как жить, бабе волю давать и не бить ее, относиться к ней по-хорошему, бога из души долой совсем, газету читать, а самое главное... в тараканов не верить [Шошин 1925: 8].

У читателя не остается сомнений, что благодаря этим разъяснениям герой двинется в нужном направлении.

Обложка книги М.Д. Шошина «Таракан» (1925)

Зато в стихотворении М.В. Исаковского «Война с тараканами» (1928) адепты новой жизни демонстрируют вполне безразличное отношение к «ветхому» быту. Как и в рассказе Шошина, деревенские мужики считают тараканов источником счастья; однако главный герой придерживается иного мнения, поскольку испытывает от паразитов одно неудобство:

Дед Иван
Тосковал на печи,
Дед Иван
Воевал с тараканами.

Он давил их куском кирпича,
Он травил их какой-то отравою.
А они на него,
По ночам,
Наступали
Несметной оравою

[Исаковский 1932: 29].

Не в силах одолеть насекомых, дед Иван отправляется за наукой «в комсомол»: «Расскажите ж, товарищи, нам, / Как расправу вести с тараканами» [Исаковский 1932: 31]. Но выясняется, что местный лидер — «самый юный и самый ответственный» — мыслит исключительно масштабно и не готов отвлекаться на мелочи:

Он оперся руками на стол,
Сделал позу немного бравурную
И сказал, что теперь комсомол
Революцией занят
Культурною:

— Вот сегодня составили план, —
Это наша работа завзятая.
Таракан же — и есть таракан,
Таракан —
Это дело десятое

[Исаковский 1932: 32].

Соответственно, герой остается ни с чем:

Дед провел пятернею по лбу,
И надежды последние канули:
— Видно, нам, старикам, и в гробу
Суждено
Воевать с тараканами!
2

[Исаковский 1932: 32].

Актуальная в деревенском быту тема истребления насекомых воплотилась во многих произведениях — сходных друг с другом и отсутствием художественных достоинств. Рассказ В.М. Кудашева «Таракан в ноздре» (1926) повествует о том, как восемнадцатилетний Петрак, старший сын в семье, намеревался извести тараканов, но мать запрещала это делать: «Если растревожишь... С сердцов кусаться будут злее» [Кудашев 1926: 3]. Оставленные в покое насекомые принесли герою несчастье. Ночью Петраку приснилось, что таракан залез к нему в ноздрю (этим как бы мотивировано заглавие), а утром обнаружилось, что насекомое сидит у юноши в ухе; в итоге из-за начавшегося воспаления Петрак остался глухим на одно ухо. После этого он уничтожил всех тараканов в доме, затем их вывели по всей деревне: «Таракана сейчас в Ивановке за червонец не купишь, потому — нет их. А память о них есть» [Кудашев 1926: 5]. Можно предполагать, что особенно памятны они для Петрака.

История про таракана в ухе напоминает эпизод гоголевской повести «Иван Федорович Шпонька и его тетушка» (1832), где помещик Сторченко повествует:

...Я имею обыкновение затыкать на ночь уши с того проклятого случая, когда в одной русской корчме залез мне в левое ухо таракан. Проклятые кацапы, как я после узнал, едят даже щи с тараканами. Невозможно описать, что происходило со мною: в ухе так и щекочет, так и щекочет... ну, хоть на стену! Мне помогла уже в наших местах простая старуха. И чем бы вы думали? просто зашептыванием [Гоголь 1937—1952—1: 291].

Позже Сторченко повторяет свой пассаж, прикидываясь слабослышащим, чтобы избежать неприятного разговора о присвоенных им землях Шпоньки [см.: Гоголь 1937—1952—1: 297], — «"зашептывает" собеседника историей о таракане, повторяя ее» [Козубовская 2016: 147]. Однако ассоциации с Гоголем для кудашёвского рассказа не актуальны, поскольку «Таракан в ноздре» не более чем бытовая зарисовка без каких бы то ни было интертекстуальных «знаков».

Рисунок из книжки С.В. Юрина «Тараканий мор» (1928)

О просвещении крестьян на почве борьбы с паразитами говорится и в рассказе С.В. Юрина «Тараканий мор» (1928), который, по-видимому, предназначался не только для взрослой, но и для детской аудитории. Здесь грамотный (кажется, единственный из деревенских жителей) мальчик Арсюк разоблачает местного «колдуна» Мокея Рябину, прославившегося тем, что умеет выводить тараканов с помощью «волшебного порошка», и получающего за это по три рубля с избы. Несмотря на высокую стоимость услуги, она широко востребована:

Издавна деревня Ольховка от тараканов мучилась. Черные, желтые, усатые, они бесстрашно ползали по лавкам, по столам, сваливались с печки прямо в горшки со щами, запекались в хлебе — житья нет от тараканов. Мало того, по ночам остервенело набрасывались на людей. А маленьким, которые в люльках хлебную соску жевали, приходилось совсем плохо [Юрин 1928; пагинация отсутствует].

Арсюк использует преимущество грамотного человека: посетив избу-читальню и узнав (вероятно, вычитав) о свойствах борной кислоты, он принимается травить тараканов не хуже «колдуна», причем совершенно бесплатно. К тому же выставляет в окне своей избы лист бумаги с надписью: «Конец колдунам и тараканам» [Юрин 1928].

Примечания

1. Ср. «инсектные» черты классового врага в подписи к плакату Д.С. Моора «Красный страж не хочет крови, но стоит он наготове» (Саратов: Издание Саратовского отделения Государственного издательства, 1919). Здесь польским «панам», беспрерывно строящим козни против РСФСР, обещано: «Встретим славной красной бранью / Вашу сволочь тараканью». См.: https://dlib.rsl.ru/viewer/01008685098#?page=1 (дата обращения: 04.08.2020).

2. Последняя фраза звучит как намек на боровшегося с клопами буквально в гробу отшельника из романа И.А. Ильфа и Е.П. Петрова «Двенадцать стульев» (см. ниже).