Вернуться к Е.А. Яблоков. Тараканий век. Энтомоморфные персонажи Михаила Булгакова в русле литературной традиции

Глава 14

Довольно активны инсектные мотивы в произведениях Е.И. Замятина, с которым Булгаков дружил до его отъезда из СССР, а затем, насколько было возможно, поддерживал переписку. В открывающей сборник Замятина «Большим детям сказки» миниатюре «Бог» (1915) — название которой, кстати, похоже на заглавие булгаковской пьесы1 — речь идет о тараканьем царстве, расположенном «в запечье у почтальона Мизюмина». Главный герой — таракан Сенька, «смутьян и оторвяжник», который сперва не верил в бога, но, увидав Мизюмина, признал его богом и к тому же, в соответствии с поговоркой «друг сердечный, таракан запечный», стал для одинокого почтальона единственным собеседником [см.: Замятин 2003: 7]. Сюжет отчасти напоминает чеховский рассказ «Мелюзга»2 и построен на гротескном соположении «разномасштабных» сфер бытия. Мизюмин горюет, поскольку отвергнут невестой из-за его старых галош, и в пьяном виде едва не убивает «друга», случайно низвергнув его в ту же галошу. Впрочем, спохватившись, «бог» извлекает Сеньку из «бездны», так что таракан продолжает им восхищаться: «...до чего нестерпимо велик бог, до чего милосерд, до чего могуществен!» [Замятин 2003: 8]. Характерно, что название сказки тождественно заглавию державинской оды, — персонажи Замятина бурлескно воплощают ее центральную коллизию.

Однако более важную роль в творческой истории «Бега» сыграла пьеса Замятина «Блоха»3 (1924), написанная по мотивам повести Н.С. Лескова «Левша» (1881). Возможно, именно благодаря этой пьесе состоялось знакомство двух писателей: в связи с репетициями «Блохи» во МХАТе Втором (премьера — 11 февраля 1925 г.) Замятин некоторое время находился в Москве; в тот же период начались отношения Булгакова с МХАТом4. Впрочем, дело не столько в личных контактах, сколько в воспринятой Булгаковым эстетике народного театра, на которой основана «Блоха» [см.: Воробьева 1999: 33—34], — автор квалифицировал пьесу как «опыт воссоздания русской народной комедии» [Замятин 2004: 309], при этом «ввел ряд новых персонажей, вдохновленный итальянской народной комедией, театром Гольдони, Гоцци» [Анненков 2005: 275]. Использование приемов народного театра отмечено в некоторых булгаковских фельетонах, а также в романе «Мастер и Маргарита» [см.: Джулиани 1988: 322—332]; явственны они и в «Беге». При этом «тараканьи» мотивы в пьесе Булгакова существенно важнее, нежели в «Блохе», где тараканы лишь упоминаются. В эпизоде, когда 1-й Халдей5 «демонстрирует» Левшу в ящике-раешнике, он шутливо соотносит героя с миром насекомых:

А вот ан-ндерманир штук6 (хватает за шиворот Левшу и ставит его по другую сторону ящика): мой закадычный друг — знаменитый оружейник Левша, первый тульский богач, в одном кармане — блоха на аркане, а в другом — мощи тараканьи — пожалте на поклонение! [Замятин 2004: 325; курсив автора].

Платов сравнивает с тараканами земляков Левши: «Попрятались тулячишки, в тараканьи норы забились?» [Замятин 2004: 326].

Автору «Бега» близка восходящая к «Левше» (1881) Лескова тема «управляемых» насекомых7:

Платов. <...> ...Ежели тем невидимым ключом у блохи в пузичке брюшную машинку завесть, то, осмелюсь доложить, произойдет даже сверх естества.

Царь. Да что ты?

Платов. Как перед истинным! Так что от заводу начинает блоха скакать в каком угодно пространстве и дансе делать, и даже две верояции направо и две налево [Замятин 2004: 321].

Вспомним при этом повесть Э.Т.А. Гофмана «Повелитель блох»8 (1822), где наряду с заглавным героем «мастером-блохой» (который помогает главному герою Перегринусу Тису обрести «истинное» зрение) фигурирует «укротитель блох»:

Его называли укротителем блох на том основании, что ему удалось, разумеется, не без затраты величайшего труда и усилий, приобщить этих маленьких зверьков культуре и обучить их разным ловким штукам.

С великим изумлением зрители наблюдали, как на гладко отполированном беломраморном столе блохи возили маленькие пушки, пороховые ящики, обозные фургоны, другие же прыгали подле с ружьями на плече, с патронташами за спиной, с саблями на боку. По команде укротителя выполняли они труднейшие эволюции [Гофман 1997: 374—375].

Сравним образ «военизированных» вшей в монологе Чарноты: «Вошь — животное военное, боевое <...> Вошь ходит эскадронами, в конном строю, вошь кроет лавой» [4: 341].

Реминисценцией из «Блохи» выглядит эпизод «Батума», где Николай II пытается заставить канарейку петь «Боже, царя храни» под звуки музыкальной шкатулки9. О тульском чиновнике, который прислал ему в подарок ученую (хотя временами допускающую «отказы») птицу, Николай говорит: «Среди тульских чиновников вообще попадаются исключительно талантливые люди» [6: 316], — видимо, отсылка к подзаголовку лесковской повести: «Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе».

В «Беге» дискурс народного театра (балагана, вертепа) не имеет столь всеобъемлющего характера, как в замятинской пьесе, но тесно связан с «тараканьими» мотивами. «Балаганная» тема возникает в Сне четвертом, где Хлудов, рассказывая Главнокомандующему о бежавших и свалившихся в воду тараканах, намекает на их сходство с белогвардейцами и самим Главнокомандующим [4: 330—331]. В образе последнего очевидны аллюзии на П.Н. Врангеля, и Хлудов издевательски именует Главнокомандующего «императором Петром Четвертым» [4: 331]. Этот намек на самозванство и «кукольность» (по аналогии с Петрушкой) развит в Сне пятом, где эпицентром художественного пространства предстает «необыкновенного вида сооружение, вроде карусели» [4: 338], откуда доносится музыка (внутри находятся три гармониста [4: 342]), так что «вертушка» [4: 381] производит впечатление самоиграющей. Она явно ассоциируется с кукольным театром: «Артур выскочил из карусели вверху, как выскакивает Петрушка из-за ширм» [4: 340].

Образу народного театра соответствует и то, что бег тараканов в пьесе сопровождается мелодией песни «Светит месяц» [4: 344], которая подкрепляет образ назойливого круговорота, — сопоставим эпизод повести «Собачье сердце», где эта песня преследует Преображенского как наваждение:

Очень неустойчиво, с залихватской ловкостью играли за двумя стенами на балалайке, и звуки хитрой вариации «светит месяца» смешивались в голове Филиппа Филипповича со словами заметки в ненавистную кашу. Дочитав, он сухо плюнул через плечо и машинально запел сквозь зубы: — Све-е-етит месяц... светит месяц... светит месяц... Тьфу, прицепилась, вот окаянная мелодия! [2: 210].

В «Беге» та же музыка звучит внутри «карусели» [4: 342, 344] — возникает образ бега по кругу; его подкрепляет и мелодия шарманки, с которой по Константинополю ходит Голубков [4: 352].

Диалог Артура с Чарнотой, стоящим под «вертушкой», воспроизводит традиционную форму ярмарочного представления — общение Петрушки с балаганщиком. Таким образом, «тараканий царь», ассоциируемый с черной «мастью» (Чарнота подчеркивает, что Артур «во фраке» [4: 341], притом Артур аттестует себя «венгерцем», хотя и нервно реагирует на «антисемитизм» Чарноты10 [4: 342]), выступает пародийным двойником белого Главнокомандующего11. Эту коллизию подчеркнул К.С. Станиславский на репетиции «Бега» 13 апреля 1933 г.: «По линии Врангеля — погибает трон Петра IV в Москве <...> По линии Хлудова — гибнет Родина, перед ним в лице Врангеля балаган и Петрушка» [цит. по: Строева 1973: 261; курсив автора].

Примечания

1. Ср. фонетическую игру в стихотворении Маяковского «Наш марш» (1917): «Наш бог бег» [Маяковский 1955—1961—2: 7].

2. Возможно также влияние рассказа Н.Г. Шебуева «Пауки и мухи» (1911), где герой-рассказчик, сидящий в тюремной камере, разыгрывает роль «бога» в организованном им мирке насекомых: «Я, так сказать, зауряд-бог, как бывают зауряд-прапорщики. Все мы, боги, одинаково тешим себя и на мир смотрим как на пустую и глупую шутку» [Шебуев 1911: 52] (характерно, что державинская тема «бога-червя» сопровождается цитатой из стихотворения М.Ю. Лермонтова «И скучно, и грустно...» (1840) [Лермонтов 2014: 312]). Хронотопы в шебуевском рассказе соотнесены по принципу «матрешки» — возникает намек на бесконечную «галерею» миров, акцентирована относительность представлений об абсолютном. В скобках заметим, что Шебуев (в частности, публикуясь в «Сатириконе») использовал псевдоним Граф Бенгальский, при этом «родное» отчество писателя было Георгиевич — ср. в романе «Мастер и Маргарита» конферансье Жоржа Бенгальского [7: 146]. К тому же в 1930 г. вышла книга Шебуева «Москва безбожная», которая, судя по названию, вполне могла откликнуться в булгаковском романе, где в первой же главе Берлиоз заявляет, что «большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о боге» [7: 14].

3. Заглавие ассоциируется с написанной М.П. Мусоргским песней Мефистофеля «Блоха» (1879) из первой части трагедии И.В. Гёте «Фауст» (1806). Песня была широко известна в исполнении Ф.И. Шаляпина — ее текст написан на основе перевода (1886) Н.Н. Голованова, начинающегося словами: «Жил-был король когда-то; / При нем блоха жила; / Милей родного брата / Она ему была» [Гёте 1898: 100]. Песня перефразирована в серии подписей Маяковского к плакатам РОСТА «Баллада об одном короле и тоже об одной блохе (он же Деникин)» (1919) [см.: Маяковский 1955—1961—3: 26—27]. Притом после премьеры (25 ноября 1926 г.) спектакля «Блоха» в ленинградском Большом драматическом театре на устроенном по этому поводу празднестве исполнялась сочиненная Л.Н. Давидович торжественная «Баллада о блохе» на музыку Мусоргского [см.: Анненков 2005: 275—276].

4. Точная дата знакомства Замятина и Булгакова неизвестна — возможно, оно состоялось несколько позже; во всяком случае, «к маю 1926 г. они уже, несомненно, знали друг друга» [см.: Булгаков, Замятин, Замятина 1991: 208]. Кстати, Замятин жил в Ленинграде на улице Жуковского [см.: Ерыкалова 1994: 588] — на ней Булгаков в пьесе «Адам и Ева» «поселил» Ефросимова [6: 19]. При этом Замятин в письме к Булгакову от 28 октября 1931 г., подразумевая свой безвозвратный выезд за границу, намекнул на реплику Чарноты, именующего себя «Вечным Жидом» [4: 381]: «Стало быть, Вы поступаете в драматурги, а я — в агасферы» [Булгаков, Замятин, Замятина 1991: 216]. Любопытно также, что на улице Жуковского (д. 13) находилось издательство «Радуга», впервые выпустившее сказку Чуковского «Тараканище»; при этом московское отделение издательства располагалось в доме Нирнзее (Б. Гнездниковский пер., 10), где была также контора берлинской газеты «Накануне», в которой сотрудничал Булгаков.

5. Название одной из «масок» 1-го Халдея, «Аглицкий Химик-механик» [Замятин 2004: 311], вероятно, варьируется в Первом сне «Бега», когда Баев в сердцах восклицает: «Химики-ботаники!» [4: 286]. Вместе с тем в обеих пьесах налицо отсылка к комедии «Горе от ума» (1824), где княгиня Тугоуховская говорит о племяннике: «Он химик, он ботаник» [Грибоедов 1995: 93].

6. Выражение восходит, по-видимому, к макароническому стихотворению Мятлева «Катерина-шарманка» (1840), каждая строфа которого оканчивается рефреном «Андер манир!» [Мятлев 1969: 157—159] — нем. «по-другому, иначе».

7. О связи этой темы с «кукольным» дискурсом у Лескова и других писателей см.: [Яблоков 2016].

8. Заметим, что ее новый перевод на русский язык (наиболее популярный и сегодня) был сделан в 1926 г. (опубл. 1929) М.А. Петровским, который в 1920-х гг. являлся заведующим подсекцией теоретической поэтики при литературной секции ГАХН, где служили несколько друзей Булгакова.

9. Канарейка, поющая «по заказу» по примеру заводного устройства, — контаминация образов живой и механической птичек из сказки Г.Х. Андерсена «Соловей» (1843) [см.: Андерсен 1899: 202—207]. К ней восходит и «заглавный» мотив сборника стихов Н.Н. Асеева «Стальной соловей» (1922), реминисценции из которого есть в романе «Белая гвардия» [см.: Яблоков 2015: 609].

10. Кстати, «в разных славянских традициях у тараканов и некоторых других насекомых этого круга популярны названия, определяющие их как инородцев» [Гура 1997: 434; выделение автора].

11. «Балаганность» усилена тем, что архиепископ Африкан соотносит Главнокомандующего с апостолом: «...ты Петр, что значит камень» [3: 310].