Вернуться к Е.А. Яблоков. Подвал Мастера. М.А. Булгаков: поэтика и культурный контекст

«Как же вам угодно именоваться?» (Таутонимы в поэтике Булгакова)

— Полюбуйтесь, господин профессор, на нашего визитера Телеграфа Телеграфовича1.

М.А. Булгаков. Собачье сердце

Среди множества поэтонимов русской литературы особую группу составляют случаи, когда наряду с личным именем указан тождественный ему патроним, отчество — например, Сергей Сергеевич Скалозуб в комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума», Максим Максимыч в «Герое нашего времени» М.Ю. Лермонтова, гончаровский Илья Ильич Обломов, Петр Петрович Белокуров в рассказе А.П. Чехова «Дом с мезонином», палач с таким же именем в романе В.В. Набокова «Приглашение на казнь» и пр. Для обозначения подобных «удвоенных» имен в русской ономастике существует термин таутоним [см.: Пеньковский 2004: 331; Подольская 1988: 124]. Наша цель — систематизировать булгаковские таутонимы и по возможности объяснить логику их функционирования в произведениях писателя.

«Удвоенные» имена у Булгакова — особый прием [см.: Яблоков 2001: 226], обусловленный, в частности, влиянием Н.В. Гоголя [см.: Кондакова 2001]. Таутонимы присутствуют в 14 булгаковских текстах; нами обнаружено 24 соответствующих персонажа2 (все мужского пола), среди них 21 — «авторский», два «унаследованных» (перешедших в инсценировки из произведений Н.В. Гоголя и Л.Н. Толстого), а также один «неопределенный», имя которого отсылает к неназванному, но узнаваемому тексту.

Для удобства изложения двинемся в «обратном» порядке: начнем с последнего случая, когда в сознании персонажа возникает «чужой» таутоним (причем присутствует и «одноименная» фамилия). Имеется в виду повесть «Записки на манжетах», где герой-рассказчик вспоминает «Ивана Ивановича Иванова» [1: 434]. Ближайшая ассоциация здесь — тематический номер журнала «Сатирикон» (1913. № 34), целиком посвященный этому условному обывателю; «эмблематический» персонаж с тем же именем и похожим смысловым «ореолом» фигурирует в романе А. Белого «Петербург»3 (1913) [см.: Белый 1981: 205].

Образ Ивана Ивановича Иванова возникает во второй части «Записок на манжетах», когда прибывший в Москву герой по дороге с вокзала вместе со случайной попутчицей, курсисткой-медичкой, заезжает к ее отцу, чтобы разгрузить целый воз доставленных с поездом продуктов. Отец курсистки, в голодное время не имеющий проблем с продовольствием, мыслится как живой персонаж сатирического журнала 10-летней давности: «Ни грозы, ни бури не повалили бессмертного гражданина Ивана Иваныча Иванова. <...> Будут еще бури. Ох, большие будут бури! И все могут помереть. Но папа не умрет!» [1: 434—435].

Однако, ожидая, пока разгрузят чужие продукты, герой разглядывает висящую напротив «папиного» подъезда афишу с заглавием «Дювлам»: «Двенадцатилетний юбилей Владимира Маяковского» [1: 434]. Заметим, что в названии этого состоявшегося 19 сентября 1921 г. [см.: Литературная жизнь 2005: 168] поэтического вечера было случайно либо намеренно пропущено существительное со значением «деятельность» («работы», «творчества» и т. п.), поэтому создается впечатление, будто речь идет о дне рождения мальчика-подростка. Развивая словесную игру, Булгаков «прибавляет» число 12 с афиши к реальному возрасту поэта, которому осенью 1921 г. было 28 лет, — возникает карикатурный инфантильный мещанин «Маяковский», напоминающий непотопляемого «папу»:

Он лет сорока, очень маленького роста, лысенький, в очках, очень подвижной. Коротенькие подвернутые брючки. Служит. Не курит. У него большая квартира, с портьерами, уплотненная присяжным поверенным, который теперь не присяжный поверенный, а комендант казенного здания. Живет в кабинете с нетопящимся камином. Любит сливочное масло, смешные стихи и порядок в комнате. Любимый автор — Конан-Дойль. Любимая опера — «Евгений Онегин». Сам готовит себе на примусе котлеты. Терпеть не может поверенного-коменданта и мечтает, что выселит его рано или поздно, женится и славно заживет в пяти комнатах4 [1: 434].

Дополнительным стимулом к отождествлению Маяковского с «Иваном Ивановичем Ивановым» служит то, что поэт, известный антимещанскими инвективами («Вот так я сделался собакой»5 (1915), «О дряни» (1921) и пр.), в 1915—1916 гг. печатался в «Новом Сатириконе», — у Булгакова же, по логике травестии, «Маяковский» уподоблен объекту сатириконских сарказмов.

Добавим, что в конце того года, когда вышел номер журнала, посвященный «Ивану Ивановичу Иванову», Маяковский предпринял турне по России вместе с двумя другими футуристами — Каменским и Бурлюком. В январе 1914 г. они выступали в Киеве, и тогдашний киевский студент Булгаков, даже если не посещал поэтические вечера, мог узнать о них из газет [см.: Харджиев 1997: 13, 33]. В контексте нашей темы примечательны имена трех поэтов-гастролеров: Владимир Владимирович, Василий Васильевич и Давид Давидович — случайная «однотипность» (которую они сами акцентировали) воспринималась как элемент футуристического эпатажа [см.: Каменский 1968: 156]. Таким образом, в «Записках на манжетах» таутоним является знаком литературной аллюзии, элементом сложной игры (подробнее о взаимопародировании Булгакова и Маяковского: [Яблоков 1994]).

Что касается булгаковских инсценировок — здесь о персонажах-носителях таутонимов трудно сказать нечто содержательное. В пьесе «Мертвые души» (1931) это жандармский полковник Илья Ильич [6: 324] (в поэме имя принадлежит неизвестному жителю города NN [см.: Гоголь 1937—1952—6: 156]), чья меркантильность позволяет Чичикову избежать суда и покинуть город. В пьесе «Война и мир» (1932), как и в толстовском романе, имеется второстепенный персонаж Степан Степанович Апраксин [6: 397]; у Толстого его фамилия — Адраксин [Толстой 1940: 94], Булгаков же использовал реальную фамилию прототипа С.С. Апраксина. Но никаких специальных мотивировок этих двух поэтонимов в булгаковских текстах, по-видимому, нет.

Перейдем к таутонимам, принадлежащим «собственно» Булгакову. Для начала перечислим соответствующих персонажей в алфавитном порядке имен и по хронологии произведений (указывается страница, на которой конкретный таутоним упомянут впервые):

1. Альберт Альбертович [5: 424] — роман «Записки покойника».

2. Андрей Андреевич [5: 506] — «Записки покойника».

3. Антон Антонович Княжевич [5: 395] — «Записки покойника».

4. Арнольд Арнольдович [5: 435] — «Записки покойника».

5. Артур Артурович [2: 45] — повесть «Дьяволиада».

6. Артур Артурович [4: 282] — драма «Бег».

7. Арчибальд Арчибальдович [7: 78] — роман «Мастер и Маргарита».

8. Виктор Викторович Мышлаевский [1: 87; 4: 6] — роман «Белая гвардия» и пьеса «Дни Турбиных» (1926).

9. Влас Власович Власов [3: 431] — фельетон «Повестка с государем императором» (1924).

10. Ларион Ларионович Суржанский [1: 219; 4: 14] — «Белая гвардия» и «Дни Турбиных».

11. Леопольд Леопольдович [2: 270, 323] — рассказы цикла «Записки юного врача»: «Полотенце с петухом» и «Тьма египетская».

12. Назар Назарыч [3: 365] — фельетон «Рассказ Макара Девушкина» (1924).

13. Петр Петрович [5: 390—391] — «Записки покойника».

14. Петр Петрович Бомбардов [5: 464] — «Записки покойника».

15. Полиграф Полиграфович Шариков [2: 216] — повесть «Собачье сердце».

16. Ричард Ричардович [6: 562] — план последней пьесы (1939).

17. Савелий Савельевич [6: 21] — пьеса «Адам и Ева».

18. Феликс Феликсович Най-Турс [1: 312] — «Белая гвардия».

19. Ферапонт Ферапонтович Капорцев [3: 665] — фельетон «Золотые корреспонденции Ферапонта Ферапонтовича Капорцева» (1925).

20. Филипп Филиппович Преображенский [2: 152] — «Собачье сердце».

21. Филипп Филиппович Тулумбасов [5: 432] — «Записки покойника».

(Сюда не входят таутонимы, возникавшие в черновых редакциях романа «Мастер и Маргарита» на разных этапах работы и исключенные автором:

Николай Николаевич [Булгаков 2014—1: 90];

Антон Антонович Берлиоз [Булгаков 2014—1: 109];

Александр Александрович Берлиоз [Булгаков 2014—2: 92].)

Часть представленных в списке персонажей (№ 1, 4, 9, 12, 17, 19) — эпизодические, однократно упоминаемые, их таутонимы не играют особой роли. Например, тот факт, что имя Влас Власович Власов создано по модели «Ивана Ивановича Иванова», не вносит в содержание фельетона ничего нового, разве что добавляет в образ персонажа элемент условности. Малочастотные имена Альберт Альбертович, Арнольд Арнольдович, видимо, соответствуют «странной» атмосфере романа «Записки покойника», где, кстати, число таутонимов (семь) гораздо выше, чем в других текстах Булгакова («Белая гвардия» — три; «Дни Турбиных» и «Собачье сердце» — по два).

В ряде случаев есть возможность реконструировать (хотя бы предположительно) мотивировку таутонима, проследить отсылку к реальному человеку, историческому либо литературному персонажу. Так, в «Записках покойника» администратор Учебной сцены Петр Петрович (без фамилии), «мрачный и замкнутый» [5: 390—391], — это администратор Второй студии МХАТа, затем артист театра Иван Иванович Гедике (игравший, кстати, лакея Федора в спектакле «Дни Турбиных»): сохранив таутоним, Булгаков заменил одно распространенное имя на другое.

Прототип6 «заведующего приемом пьес» в Независимом театре Антона Антоновича Княжевича [5: 395] — Василий Васильевич Лужский7, актер и режиссер МХАТа. Имя Антон Антонович напоминает о двух литературных персонажах: Загорецком из «Горя от ума», охарактеризованном как «отъявленный мошенник, плут» [Грибоедов 1995: 80], и корыстном Городничем из комедии «Ревизор». Вместе с тем можно (с большой осторожностью) предположить, что выбор таутонима обусловлен ассоциацией с поэтом Антоном Антоновичем Дельвигом: на выпущенной в 1903 г. открытке с фотографией Лужского8 он в овальных очках, напоминающих очки Дельвига на известном портрете (1830) работы В.П. Лангера и гравюре Ф.П. Бореля9; фамилия Княжевич, возможно, пародирует баронский титул Дельвига.

В тех же «Записках покойника» прототипом первого помощника режиссера по имени Андрей Андреевич послужил помощник режиссера во МХАТе Николай Николаевич Шелонский. Новое имя (греч. ἀνδρός — муж, мужчина) по смыслу подобно имени прототипа (Николай — греч. «победитель»), подчеркивая стойкость и сугубое терпение Андрея Андреевича в атмосфере интриг, беспрерывно затеваемых склочным дирижером Романусом [5: 503—508].

Николаем Николаевичем звали и человека, выведенного в романе «Белая гвардия» под именем Виктор Викторович Мышлаевский. По мнению родственников писателя, подразумевается друг детства и юности Булгакова Н.Н. Сынгаевский, который, в отличие от романного персонажа, занимался балетом и женился на балерине Б.Ф. Нижинской, когда та в конце 1910-х гг. работала в Киеве, а затем уехал с ней в эмиграцию [подробнее: Яблоков 2015: 514—515]. Личное имя персонажа представляет собой кальку греческого имени прототипа (Виктор — лат. «победитель»).

Указание на «удвоенное» имя прототипа содержится также в таутониме Ларион Ларионович (Илларион Илларионович) Суржанский. Его прототипом считается свойственник писателя (двоюродный брат мужа сестры) Николай Николаевич Судзиловский. Фамилия Суржанский, во внутренней форме которой есть сема соединения разнородных элементов (ср.: суржа, суржанка — смесь пшеницы с рожью в посевах или в зернах [см.: СРНГ 2008: 276—277]), возможно, намекает на сложную биографию Судзиловского, повлиявшую на фамилию и отчество: при рождении его звали Николай Владимирович Капацын — фамилия и отчество изменились после усыновления мальчика семьей Судзиловских [см.: Ковалинский 1999]. При этом имя персонажа, вероятно, мотивировано именем двоюродной сестры (дочери брата отца) писателя Иларии Михайловны Булгаковой, жившей с родителями в Холме Люблинской губернии (ныне г. Хелм в Польше). В 1910-х гг. Илария училась на женских курсах в Киеве и несколько лет жила в семье Булгаковых. Ее имя восходит к греч. ἱλαρός — «веселый, радостный»; соответственно в таутониме Лариосика подчеркнута его комичность.

Прототип персонажа «Записок покойника» Филиппа Филипповича Тулумбасова — администратор МХАТа Федор Николаевич Михальский. Сходство онимов здесь незначительно: одинаковый инициал имени и подобие уменьшительных форм: Федя / Филя. Правомерным кажется предположение [см.: Яновская 1983: 66], что диминутив и личное имя в романе мотивированы фамилией другого известного Булгакову человека той же профессии: в 1920 г. во Владикавказском театре был администратор Филь (он значится, например, на программе Пушкинского вечера 26 октября 1920 г., в котором принимал участие Булгаков). Тождество с таутонимом профессора Преображенского (см. ниже) в «Записках покойника» вряд ли существенно, скорее автор романа подразумевал значение греческого имени Филипп — «любящий коней». Символом и эпицентром Независимого театра для Максудова является золотой конь [5: 390, 393], а возможность для «простых» людей проникнуть к нему зависит именно от Фили, поскольку тот распоряжается театральными билетами и контрамарками. Отметим также, что в фамилии Тулумбасов, которая на первый взгляд ассоциируется с большим турецким барабаном (этот инструмент упоминается, например, в романе «Мастер и Маргарита» в сцене похорон Берлиоза [7: 271]), актуализировано шутливо-просторечное значение слова «тулумбас» — председатель пиршества, попойки [см.: Ушаков 2000—4: 825]; как явствует из дневника жены писателя, Михальский и Булгаков неоднократно участвовали в общих застольях.

Своеобразный пример в плане аллюзий — «внесценический» персонаж «Записок юного врача» по имени Леопольд Леопольдович. Таутоним воспроизводит реальное имя прототипа: видимо, по мнению автора, оно звучало достаточно экзотично и потому подходило для персонажа, наделенного «сверхчеловеческими» возможностями. За полтора года до приезда Булгакова в лечебный пункт Никольское Смоленской губернии им заведовал земский врач Леопольд Леопольдович Смрчек, который служил там с ноября 1902 г. по март 1914 г., имел огромный опыт, пользовался любовью у крестьян [см.: Стеклов 2001: 108]. Как для самого писателя, так и для его героя Леопольд Леопольдович — человек «почти» знакомый (по рассказам медперсонала); вместе с тем для Юного врача «Леопольд» — сакральное существо, к профессиональному уровню которого герой лишь мечтает приблизиться.

Именами знакомых писателя мотивированы также таутонимы в ранних редакциях «Мастера и Маргариты»: Николай Николаевич, как уже отмечалось, аллюзия на филолога Н.Н. Лямина. Имя Берлиоза в редакции 1938 г. — Александр Александрович — возможно, намек на А.А. Фадеева, который как раз в этом году стал возглавлять Союз писателей. Имя Берлиоза в более ранней редакции, Антон Антонович, как и в рассмотренном случае с Княжевичем, может напоминать о грибоедовском Загорецком и/или гоголевском Городничем. Если же учесть, что одним из прототипов Берлиоза считается А.В. Луначарский, носивший пенсне со стеклами овальной формы10, то не исключено, что отмеченная ассоциация с А.А. Дельвигом сыграла роль и здесь (вспомним «исконную» фамилию Луначарского — Антонов (см. с. 187), которая в сочетании с именем напоминает имя и отчество Дельвига).

Среди наделенных таутонимами персонажей Булгакова есть и такой, чьим прообразом явился, по-видимому, сам писатель. В романе «Записки покойника» создан двойной «автопортрет»: автобиографические черты присутствуют не только у «нежизнеспособного» (движущегося к самоубийству) главного героя Максудова, но и у его «умудренного» двойника, театрального «гида» Петра Петровича Бомбардова11. Здесь фактически повторена мотивная структура рассказа «Морфий», где дневник самоубийцы Полякова представляет собой «записки покойника», а фамилия другого героя, Бомгард, предвосхищает фамилию Бомбардов. Имя последнего вызывает ассоциации с Петром Первым, это сочетание фонетически близко к таутониму Бомбардова — Петр Петрович. Аллюзию на императора содержит и фамилия персонажа. В романе А.Н. Толстого «Петр Первый» (кн. 1 — 1930; кн. 2 — 1934; кстати, в 1930 г. спектакль по этому роману был поставлен во 2-м МХАТе) читаем: «Петра при войске приказано именовать бомбардиром Петром Алексеевым» [Толстой 1959: 283]. Сравним в булгаковском либретто «Петр Великий» (1937) реплику Меншикова: «Вторую чарку Михайлову Петру, преображенцу бомбардиру!» [Булгаков 1999: 207]. Дополнительный аргумент «самоотождествления» с Петром — родственность царского псевдонима Михайлов и имени самого Булгакова12.

В произведениях писателя встречаем ряд персонажей, чьи таутонимы отсылают к историческим личностям различных эпох. Мы рассматривали соответствующие мотивировки имени Феликса Феликсовича Най-Турса в «Белой гвардии» (см. с. 161). С историческими ассоциациями связан и таутоним Филипп Филиппович Преображенский — характерно сравнение персонажа с «французскими рыцарями» [2: 152] и «французским древним королем» [2: 243]. Сошлемся на более раннюю работу [Яблоков 2014: 93—95], где показаны связи Преображенского с Филиппом IV Красивым, «Железным королем» (сыном Филиппа III — ср. «Филипп Филиппович»), который в начале XIV в. вел борьбу с орденом тамплиеров: булгаковский персонаж ассоциируется одновременно с рыцарем и с королем, уничтожавшим рыцарей.

Интересен образ Ричарда Ричардовича — персонажа не написанной, а лишь задуманной Булгаковым в 1939 г. пьесы под условным названием «Ричард I», запись о которой была сделана Е.С. Булгаковой уже после смерти писателя [6: 667—668]. Судя по характеризующей героя фразе «Ричард — Яго» [6: 563], в образе высокопоставленного злодея выведен расстрелянный в 1938 г. бывший председатель ОГПУ и нарком НКВД Генрих Григорьевич Ягода, созвучные имя и отчество которого похожи на таутоним (кстати, в романе «Мастер и Маргарита» не названные по именам Ягода и его секретарь Буланов появляются на балу у Воланда [7: 328—329]). Образ «Ричарда I» вызывает ассоциации с Ричардом Львиное сердце — который, однако, не «Ричардович», поскольку был сыном Генриха II. Имена Ричард и Яго, разумеется, указывают на шекспировский контекст: здесь «подходящий» персонаж — Ричард III, отцом которого являлся Ричард Йоркский. Аморальный Ричард III идет к власти по трупам, но в итоге гибнет; самоубийством должна была завершиться и судьба булгаковского Ричарда Ричардовича.

Травестийным намеком на одну из известнейших в английской истории личностей выглядит образ Артура Артуровича в драме «Бег» — характерно, что первоначально пьеса носила название «Рыцари Серафимы». «Вертушка» с тараканьими бегами [4: 338], повелителем которой является «тараканий царь» [4: 282] Артурка, пародирует круглый стол короля Артура из британского эпоса. Что касается таутонима — он в данном случае, вероятно, должен свидетельствовать об «инфернальности» носителя. Такими же маркерами «роковых» персонажей служат «удвоенные» имена Артур Артурович в «Дьяволиаде» и Арчибальд Арчибальдович в «Мастере и Маргарите».

Нечто подобное можно сказать про Полиграфа Полиграфовича Шарикова. Об имени этого персонажа шла речь в главе, посвященной кукольным мотивам (см. с. 102). Здесь лишь отметим, что Шариков выбирает себе в качестве номинации не одно имя, а «целый» таутоним — судя по всему, новоявленный «человечек» [2: 211] бездумно берет пример с профессора, подражая сочетанию Филипп Филиппович.

В подтексте «имянаречения» Шарикова — эпизод «Шинели», где мать новорожденного, обнаружив в святцах ряд неблагозвучных имен, решает назвать младенца по отцу — Акакием [см.: Гоголь 1937—1952—3: 143]. При этом родильница именуется «старухой» и «покойницей» —

...если прибавить к этому и покойного отца («отец был Акакий»...), причем контекст подводит к тому, что это было уже давно (что несколько противоречит реальности), то странность происхождения героя, изначально связанного с загробным миром... и как бы родившегося от покойников, не может не обратить на себя внимания [Цивьян 2008: 276].

В повести Булгакова ситуация не менее странная: герой сам находит себе имя (и отчество!) в календаре, функционально подобном святцам, — сам себя «крестит» и «назначает» себе отца; это вполне корреспондирует с инфернальными коннотациями Шарикова.

Возможно, в «Собачьем сердце» спародировано одно из известных произведений «левого» театра — пьеса С.М. Третьякова «Противогазы», опубликованная в журнале «Леф» в середине 1923 г. (№ 4; июнь—июль). Судя по всему, ее «следы» есть в трех булгаковских повестях, причем в «Дьяволиаде» (созданной вскоре после публикации «Противогазов», летом 1923 г.) и «Собачьем сердце» варьируется один и тот же мотив пьесы Третьякова. В ее начале Директор завода радостно сообщает Секретарше, что заключил крупный контракт и это должно дать заводу существенную прибыль. Но принесенный Директором договор сильно помят, ибо подписывался в «неделовой» обстановке — Директор объясняет, что приходится задабривать заказчиков, водя их по ресторанам и забавляя:

Секретарша. Что с ним? Точно из него лодочку делали. <...> Лодочку или петушка.

Директор. А как вы вот, представительница прекрасного пола, думаете, что больше нравится дамам: лодочка или петух? Петушок-с. Когда его на стол поставишь да на хвостик подавишь, так он прыгает, а дама смеется: хи-хи-хи. А у спутника дамы настроение делается небесно-голубое, без пятнышка. А если этот спутник — крупный заказчик, то петушок обрастает цифрами, номерком исходящим, подписями и называется он уже не «петушок», а «заказ», а «отношение» — хорошее-с отношение к... индустрии [Третьяков 1923: 95].

Сравним момент погони в «Дьяволиаде»: «Кальсонер... превратился в белого петушка с надписью "Исходящий" и юркнул в дверь» [2: 46].

Однако в «Противогазах» Петушок — еще и домашнее прозвище сына Директора, 17-летнего комсомольца Пети. Кульминационная сцена пьесы — прорыв газовой трубы на заводе: рабочие вынуждены ликвидировать аварию без противогазов (в отсутствии которых виноват Директор13), так что несколько десятков человек отравлены и попадают в больницу, а один — именно Петя — гибнет. Директор тяжело переживает свою вину в случившемся и считает себя преступником. При этом он узнаёт, что Петя и Секретарша были тайно женаты:

Директор. <...> Ребенок будет?

Секретарша. Будет.

Директор. А как назовете? Хорошо бы по отцу: Петя, Петушок.

Секретарша. Нет. Противогаз [Третьяков 1923: 107].

В реплике Секретарши нет иронии, и, похоже, ее намерение вполне серьезно. Между тем в мелодраматическом контексте «замена» Петр / Противогаз, даже с учетом фонетической игры, выглядит гротескно и комично. Пьеса Третьякова (как и вся продукция «левого» театра14) должна была казаться Булгакову ходульной и халтурной. Неудивительно, если ее финальный эпизод, в котором «сведены» таутоним Петр Петрович15 и «машинизированное» имя Противогаз, оказался спародирован в образе Полиграфа Полиграфовича.

Приведенные наблюдения подтверждают тезис об особой роли таутонимов в художественном мире Булгакова. Характерно, что значительная их часть (не менее десяти) создана на основе экзотичных, не слишком привычных для русского уха (иногда, как в случае с Полиграфом Полиграфовичем, вовсе небывалых) имен, которые выглядят еще необычнее в «удвоенном» варианте. Часто таутонимом маркируется персонаж, связанный (в серьезном или пародийном плане) с потусторонним миром, предстающий онтологическим «перевертышем», наделенный «сверхчеловеческими» способностями. Вместе с тем ряд носителей таутонимов у Булгакова являются незначительными, эпизодическими персонажами; в подобном случае экзотичное имя — один из признаков общей «карнавальности» художественного мира. Отметим также, что тождество личного имени и патронима здесь никогда не сигнализирует о характерологическом сходстве персонажа с его отцом, поскольку соответствующая информация в булгаковских произведениях отсутствует.

Примечания

1. [2: 248].

2. Заметим, что у Гоголя их почти вдвое меньше (по нашим подсчетам — 14):

• Акакий Акакиевич Башмачкин [Гоголь 1937—1952—3: 142] («Шинель»);

• Антон Антонович Сквозник-Дмухановский [Гоголь 1937—1952—4: 7] («Ревизор»);

• Балтазар Балтазарович Жевакин [Гоголь 1937—1952—5: 22] («Женитьба»);

• Иван Иванович Ерошкин [Гоголь 1937—1952—3: 142] («Шинель»);

• Иван Иванович Перерепенко [Гоголь 1937—1952—2: 219, 250], а также гости на ассамблее у миргородского городничего: «...Тарас Тарасович ... Евтихий Евтихиевич, Иван Иванович — не тот Иван Иванович, а другой... Елевферий Елевфериевич» [Гоголь 1937—1952—2: 264] («Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»);

• Лука Лукич Хлопов [Гоголь 1937—1952—4: 7] («Ревизор»);

• Петр Петрович Петух [Гоголь 1937—1952—7: 49] («Мертвые души»);

• Пифагор Пифагорович Чертокуцкий [Гоголь 1937—1952—3: 179] («Коляска»);

• Федор Федорович Перекроев [Гоголь 1937—1952—6: 170] («Мертвые души»);

• Федор Федорович [Гоголь 1937—1952—5: 118] («Лакейская»).

3. С автором «Петербурга» Булгаков в 1920-х гг. был лично знаком, и поэтонимические игры Белого вполне могли оказать на него влияние, в том числе в сфере употребления «удвоенных» имен, которых в романе немало. Помимо «Ивана Иваныча Иванова» это прежде всего Аблеухов-старший, в связи с которым сам Белый отмечал реминисценции из гоголевской «Шинели»: «Аполлон Аполлонович... в аспекте "министра" — значительное лицо; в аспекте обывателя — Акакий Акакиевич» [Белый 1996: 324]. Подчиненный Аполлона Аполлоновича Герман Германович [Белый 1981: 33] — пародийный двойник Аблеухова-младшего как предполагаемого Софьей Петровной Лихутиной «Германа» из «Пиковой дамы». При этом мужа Софьи Петровны зовут Сергеем Сергеевичем [Белый 1981: 48]. Николая Аполлоновича преследует в воображении «шаровидный толстяк-господин» Пепп Пеппович Пепп [Белый 1981: 227], чье имя имеет звукоподражательное происхождение и связано с мотивом всеобщего взрыва. Таутонимом отмечена и женщина — гувернантка Аблеухова-младшего Каролина Карловна [Белый 1981: 227]; кстати, это реальное имя — оно принадлежало бонне будущего писателя, обучавшей его немецкому языку [см.: Белый 1981: 668].

4. Учитывая, что в романе «Белая гвардия» явственны переклички с «Рассказом об Аке и человечестве» (см. главу «Поэтика каталога»), можно предположить, что портрет «Маяковского» восходит к приведенным в этом тексте характеристикам «ненужных» — горожан, приговариваемых к уничтожению. Ср., напр., описание «Ненужного № 15 201»: «Знает восемь языков. Но говорит то, что скучно слышать и на одном. Любит мудреные запонки и зажигалки. Очень самоуверен. Самоуверенность черпает из знания языков. Требует уважения. Сплетничает. К живой настоящей жизни по-воловьи равнодушен. Боится нищих. Сладок в обращении из трусости. Любит убивать мух и других насекомых. Радость испытывает редко» [Зозуля 1922: 18]. Стилистически сходные характеристики имеются в раннем очерке Зозули об одесских литераторах «Большие и малые. Портреты и шаржи (Наши писатели и журналисты)» (1913) — см.: Зозуля 2012: 439—448.

5. Стихотворение примечательно в связи с аллюзиями на Маяковского в повести «Собачье сердце».

6. Мы не затрагиваем здесь проблему двойной или множественной прототипизации, о которой упоминалось выше.

7. Кстати, он доводился Булгакову свойственником: сын В.В. Лужского, тоже актер МХАТа, Е.В. Калужский был мужем О.С. Бокшанской — сестры Е.С. Булгаковой.

8. См.: https://vivaldi.nlr.ru/lo000070976/view

9. См.: https://ru.wikipedia.org/wiki/File:Anton_Delvig_2.jpg

10. См.: https://ru.wikipedia.org/wiki/Луначарский,_Анатолий_Васильевич

11. При первом знакомстве он представляется: «Петр Бомбардов» [5: 396], — возможно, шутливый намек на Петра Ломбардского, католического богослова и философа XII в., который в своих «Сентенциях» впервые создал единую систему догматического богословия. При этом в фельетоне Булгакова «День просвещения» (1920) речь идет о реальном музыканте-тромбонисте по имени Борис Ломбард [см.: Яновская 1997: 5—18]. Высказывалось предположение о возможной ассоциации с Пьером Бомбардом, владевшим рукописью «Песни об альбигойском крестовом походе» (XIII в.), экземпляр французского издания (1931) которой имелся в Государственной библиотеке им. В.И. Ленина [см.: Галинская 2007: 32—33], однако про знакомство Булгакова с этой книгой ничего достоверно не известно.

12. Кстати, под псевдонимом Михайлова в 1920—1921 гг. выступала во владикавказском театре его первая жена [см.: Кисельгоф 19916: 82; 8: 17].

13. Директор выдает за ящик с противогазами присланный ему ящик с вином [см.: Третьяков 1923: 91, 96]; автор пьесы обыгрывает просторечное «газ» — алкоголь (ср. «газовать» — пьянствовать [СРНГ 1970: 94]). Когда во время аварии рабочие самовольно вскрывают ящик, чтобы воспользоваться противогазами, но находят бутылки, Директор, оправдываясь, говорит: «Ящик... тово... не тот. Перепутали» [Третьяков 1923: 98]. Мотив приводящего к катастрофе перепутывают ящиков с взаимно «противоположным» содержимым заставляет вспомнить повесть «Роковые яйца», где вместо куриных яиц в совхоз отправляются яйца «гадов», а Персикову доставляют куриные [2: 108—110, 133—134].

14. Пьеса «Противогазы» была поставлена в 1924 г. С.М. Эйзенштейном в Рабочем театре Пролеткульта, причем спектакль игрался не в театральном зале, а в цехе газового завода — публика присутствовала на нем вместе с рабочими.

15. Это имя в сочетании с уменьшительно-ласкательным прозвищем Петушок заставляет вспомнить гоголевского Петра Петровича Петуха. Ассоциация кажется абсолютно немотивированной, ибо вносит в финал пьесы неуместные комические оттенки; возможно, она возникла по «недосмотру» автора.