Вернуться к Е.А. Яблоков. Москва Булгакова

«Квартира — магическое слово»

Самый ужасный вопрос в Москве — квартирный.

(М.А. Булгаков — Вере А. Булгаковой, 24 марта 1922 г.)

Вопрос этот тревожил самого Булгакова на всем протяжении его московской жизни. Характерно замечание Елены Сергеевны о муже: «Ничему на свете не завидует — квартире хорошей! Это какой-то пунктик у него»1.

Прохожие на Моисеевской площади. Фото середины 1920-х

В лето от Рождества Христова... (в соседней комнате слышен комсомольский голос: «Не было его!!»), ну, было или не было, одним словом, в 1921 году, въехав в Москву, и в следующие года 1922 и 1923-й, страдал я, граждане, завистью в острой форме. Я, граждане, человек замечательный, скажу это без ложной скромности. Трудкнижку в три дня добыл, всего лишь три раза по шесть часов в очереди стоял, а не по шесть месяцев, как всякие растяпы. На службу пять раз поступал, словом, все преодолел, а квартирку, простите, осилить не мог.

(М.А. Булгаков. Москва 20-х годов)

Причина даже не в том, что условия существования были неизменно негодными, — с 1927 г. Булгаков в бытовом отношении жил куда лучше многих соотечественников. Однако недаром профессор Преображенский в «Собачьем сердце» говорит, что для него, Филиппа Филипповича, квартира — не только среда обитания, но и место работы. Булгакову явно недоставало покоя. Мечта о жилище, спасающем от шума и треволнений окружающего мира, о надежном домеприюте пронизывает его произведения; но в жизни такой приют невозможен.

От тех бурь, что бушевали вокруг, не могли оградить никакие земные стены.

Впрочем, на первых порах столичной жизни речь шла не о метафизической, а о вполне конкретной бесприютности, о бездомье в буквальном смысле.

Очередь в магазин. Фото 1920-х

Без комнаты человек не может жить. Мой полушубок заменял мне пальто, одеяло, скатерть и постель. Но он не мог заменить комнаты, так же как и чемоданчик. Чемоданчик был слишком мал. Кроме того, его нельзя было отапливать. И, кроме того, мне казалось неприличным, чтобы служащий человек жил в чемодане.

(М.А. Булгаков. Воспоминание...)

История обретения первого московского жилья изложена писателем в фантастическом духе:

Тут и случилось нечто, которое нельзя назвать иначе как чудом. У самого Брянского вокзала я встретил своего приятеля. Я полагал, что он умер.

Но он не только не умер, он жил в Москве, и у него была отдельная комната. О, мой лучший друг! Через час я был у него в комнате.

(М.А. Булгаков. Воспоминание...)

Или — другая версия того же эпизода:

Андреевский спуск в Киеве. Фото 1915

Голос медички:

— А вы куда?

— А не знаю.

— То есть как?

...Есть добрые души на свете. Рядом, видите ли, комната квартиранта. Он еще не приехал из деревни. На одну ночь устроитесь...

(М.А. Булгаков. Записки на манжетах)

Булгаковский герой кажется одиноким на всем белом свете. На самом деле, когда Булгаков в сентябре 1921 г. прибыл из Киева в Москву, там уже некоторое время жила (хотя и на птичьих правах) его жена Татьяна, с которой они летом расстались в Батуме — ее Булгаков отправил в столицу, а сам, как мы помним, хотел отправиться за границу.

Первая жена Булгакова Татьяна Николаевна (девичья фамилия Лаппа, в последующем браке Кисельгоф). Фото 1914

В общем, он говорит: «Нечего тут сидеть, поезжай в Москву». Поделили мы последние деньги, и он посадил меня на пароход в Одессу. Я была уверена, что он уедет, и думала, что это мы уже навсегда прощаемся. <...> В Одессе я никак не могла сесть на поезд в Киев. Недели две на вокзал ходила. Платье там продала. А потом мужчина какой-то просто взял меня за талию и посадил в окно, а вещи все остались, он только ручкой мне помахал. Приехала в Киев к Варваре Михайловне. «Вот, говорю, все вещи у меня украли». Еще в Киеве мои вещи оставались, но, наверное, Верка2 их турнула. Варвара Михайловна сказала: «Тася, я ничего не знаю». Дала мне одну подушку, «больше ничего дать не могу».

(Т.Н. Кисельгоф. Из семейной хроники Михаила Булгакова)

Малая Царицынская (с 1924 — Малая Пироговская) улица, дом 18 — общежитие студентов-медиков. Фото 1910-х. В настоящее время здание перестроено

...Как раз в Москву ехал Николай Гладыревский3, он там на медицинском учился, и мы поехали вместе. К дядьке4 идти мне не хотелось, и Михаил говорил: «Ты к нему не ходи». Николай устроил меня в своем общежитии на Малой Пироговской. Техничка одна мне комнату уступила. И вот я жила там, ходила пешком на Пречистенку, брала вещи, которые мы там оставляли по дороге из Вязьмы, и таскала их на Смоленский рынок. <...> Когда я жила в медицинском общежитии, то встретила в Москве Михаила. Я очень удивилась, потому что думала, мы уже не увидимся. Я была больше чем уверена, что он уедет. Не помню вот точно, где мы встретились... То ли с рынка я пришла, застала его у Гладыревского... то ли у Земских.

(Т.Н. Кисельгоф. Из семейной хроники Михаила Булгакова)

Большая Садовая улица, дом 10. Открытка начала XX в.

Ночь или две мы переночевали в этом общежитии и сразу поселились на Большой Садовой.

(Т.Н. Кисельгоф. Из семейной хроники Михаила Булгакова)

Самый известный булгаковский адрес — дом 10 на Большой Садовой улице, изображенный в целом ряде произведений писателя.

Каждый вечер мышасто-серая пятиэтажная громада загоралась сто семидесятые окнами на асфальтированный двор с каменной девушкой у фонтана. И зеленоликая, немая, обнаженная, с кувшином на плече, все лето гляделась томно в кругло-бездонное зеркало. Зимой же снежный венец ложился на взбитые каменные волосы. На гигантском гладком полукруге у подъездов ежевечерно клокотали и содрогались машины, на кончиках оглоблей лихачей сияли фонарики-сударики. Ах, до чего был известный дом. Шикарный дом Эльпит...

(М.А. Булгаков. № 13. — Дом Эльпит-Рабкоммуна)

Этот доходный дом был построен в 1903 г. по проекту Э.С. Юдицкого и А.А. Милкова для промышленника И.Д. Пигита, владевшего табачной фабрикой «Дукат»

После революции фабрику, естественно, национализировали.

Дом тоже был национализирован, и в 1918 г. в нем возникла первая в Москве рабочая коммуна; при этом ряд помещений продолжали занимать довольно состоятельные жильцы — художники, артисты и т. п. Такова и «нехорошая квартира» в самом известном булгаковском романе.

Реклама фабрики «Дукат» начала XX в.

...Степа Лиходеев, директор театра Варьете, очнулся утром у себя в той самой квартире, которую он занимал пополам с покойным Берлиозом, в большом шестиэтажном доме, покоем расположенном на Садовой улице.

Надо сказать, что квартира эта — № 50 — давно уже пользовалась если не плохой, то, во всяком случае, странной репутацией.

(М.А. Булгаков. Мастер и Маргарита)

В нескольких квартирах дома размещалось общежитие Высших женских курсов, которым в начале 1920-х гг. заведовала М.Д. Земская, жена профессора Академии воздушного флота (ныне ВВА) Б.М. Земского. Замужем за его братом Андреем Михайловичем была сестра Булгакова Надежда, учившаяся на Высших женских курсах.

Андрей и Надежда Земские занимали одну из комнат общежития в квартире 50. С осени 1921 г. в ней поселились Михаил и Татьяна Булгаковы и жили до лета 1924 г.

Цех государственной табачной фабрики № 1 «Дукат». Фото 1920-х

Большая Садовая улица, дом 10. Фото конца 1910-х

Надя ему эту комнату уступила. А Андрей перешел жить к брату в «Золотую рыбку»5, а потом уехал к Наде в Киев. <...> А жилищное товарищество на Большой Садовой в доме 10 хотело Андрея выписать и нас выселить. Им просто денег нужно было, а денег у нас не было. И вот только несколько месяцев прошло, Михаил стал работать в газете, где заведовала Крупская, и она дала Михаилу бумажку, чтоб его прописали. Вот так мы там оказались.

(Т.Н. Кисельгоф. Из семейной хроники Михаила Булгакова)

О том, как он просил помощи у Ленина и Крупской, Булгаков напишет трагикомичный рассказ, где подробно (и, наверное, не без вымысла) изобразит свои злоключения.

А.М. и Н.А. Земские. Фото 1917

А.М. Земский. Фото 1926

Председатель домового комитета управления, толстый, окрашенный в самоварную краску человек в барашковой шапке и с барашковым же воротником, сидел, растопырив локти, и медными глазами смотрел на дыры моего полушубка. Члены домового управления в барашковых шапках окружали своего предводителя.

— Пожалуйста, пропишите меня, — говорил я, — ведь хозяин комнаты ничего не имеет против того, чтобы я жил в его комнате. Я очень тихий. Никому не буду мешать. Пьянствовать и стучать не буду...

— Нет, — отвечал председатель, — не пропишу. Вам не полагается жить в этом доме.

— Но где же мне жить, — спрашивал я, — где? Нельзя мне жить на бульваре.

— Это меня не касается, — отвечал председатель.

— Вылетайте, как пробка! — кричали железными голосами сообщники председателя.

— Я не пробка... я не пробка, — бормотал я в отчаянии, — куда же я вылечу? Я — человек. — Отчаяние съело меня. <...>

Ночью я зажег толстую венчальную свечу с золотой спиралью. Электричество было сломано уже неделю, и мой друг освещался свечами, при свете которых его тетка вручила свое сердце и руку его дяде. Свеча плакала восковыми слезами. Я разложил большой чистый лист бумаги и начал писать на нем нечто, начинавшееся словами: Председателю Совнаркома Владимиру Ильичу Ленину. Все, все я написал на этом листе: и как я поступил на службу, и как ходил в жилотдел, и как видел звезды при 270 градусах над Храмом Христа, и как мне кричали:

— Вылетайте, как пробка. <...>

Все хохотали утром на службе, увидев лист, писанный ночью при восковых свечах.

— Вы не дойдете до него, голубчик, — сочувственно сказал мне заведующий.

— Ну так я дойду до Надежды Константиновны, — отвечал я в отчаянии, — мне теперь все равно. На Пречистенский бульвар я не пойду.

И я дошел до нее.

В три часа дня я вошел в кабинет. На письменном столе стоял телефонный аппарат. Надежда Константиновна в вытертой какой-то меховой кацавейке вышла из-за стола и посмотрела на мой полушубок.

— Вы что хотите? — спросила она, разглядев в моих руках знаменитый лист.

— Я ничего не хочу на свете, кроме одного — совместного жительства. Меня хотят выгнать. У меня нет никаких надежд ни на кого, кроме Председателя Совета народных комиссаров. Убедительно вас прошу передать ему это заявление.

И я вручил ей мой лист.

Она прочитала его.

— Нет, — сказала она, — такую штуку подавать Председателю Совета народных комиссаров?

— Что же мне делать? — спросил я и уронил шапку. Надежда Константиновна взяла мой лист и написала сбоку красными чернилами:

Прошу дать ордер на совместное жительство.

И подписала:

Ульянова.

Точка.

Самое главное то, что я забыл ее поблагодарить.

Забыл.

Криво надел шапку и вышел.

Забыл.

(М.А. Булгаков. Воспоминание...)

Н.А. Земская. Фото конца 1920-х

Впечатлениями от нового жилища Булгаков поделился не с Надеждой Крупской, а с собственной сестрой Надеждой в письме от 23 октября 1921 г.:

Стихи:

На Большой Садовой
Стоит дом здоровый.
Живет в доме наш брат
Организованный пролетариат.
И я затерялся между пролетариатом
Как какой-нибудь, извините за выражение, атом.
Жаль, некоторых удобств нет,
Например — испорчен ватерклозет.
С умывальником тоже беда:
Днем он сухой, а ночью из него на пол течет вода.
Питаемся понемножку:
Сахарин и картошка.
Свет электрический — странной марки:
То потухнет, а то опять ни с того ни с сего разгорится ярко.
Теперь, впрочем, уже несколько дней горит подряд,
И пролетариат очень рад.
За левой стеной женский голос выводит: «бедная чайка...»,
А за правой играют на балалайке.

В прозе это выглядит примерно так.

В десять часов вечера под Светлое воскресенье утих наш проклятый коридор. В блаженной тишине родилась у меня жгучая мысль о том, что исполнилось мое мечтанье и бабка Павловна, торгующая папиросами, умерла. Решил это я потому, что из комнаты Павловны не доносилось криков истязуемого ее сына Шурки.

(М.А. Булгаков. Самогонное озеро)

В.И. Ленин и Н.К. Крупская выходят из Дома Союзов после заседания I Всероссийского съезда по внешкольному образованию 6 мая 1919. Кадр кинохроники

В день святых Веры, Надежды и Любови и матери их Софии (их же память празднуем 17-го, а по советскому стилю назло 30-го сентября) ударила итальянская гармония в квартире № 50, и весь громадный корпус заходил ходуном. А в половине второго ночи знаменитый танцор Пафнутьич решил показать, как некогда он делал рыбку. Он ее сделал, и в нижней квартире доктора Форточкера упала штукатурка с потолка, весом в шесть с половиной пудов. Остался в живых доктор лишь благодаря тому обстоятельству, что в тот момент находился в соседней комнате.

Вернулся Форточкер, увидал белый громадный пласт и белую тучу на том месте, где некогда был его письменный стол, и взвыл:

— Милиция! Милиция! Милиция!

Михаил Булгаков,

литератор с женой, бездетный, непьющий, ищет комнату в тихой семье.

(М.А. Булгаков. Три вида свинства)

Панорама Большой Садовой улицы. Фото 1932. Слева — прообраз дома 302-бис

Эта квартира не такая, как остальные, была. Это бывшее общежитие, и была коридорная система: комнаты направо и налево. По-моему, комнат семь было и кухня. Ванной, конечно, никакой не было, и черного хода тоже. Хорошая у нас комната была, светлая, два окна. От входа четвертая, предпоследняя, потому что в первой коммунист один жил, потом милиционер с женой, потом Дуся рядом с нами, у нее одно окно было, а потом уже мы, и после нас еще одна комната была. В основном, в квартире рабочие жили. А на той стороне коридора, напротив, жила такая Горячева Аннушка. У нее был сын, и она все время его била, а он орал. И вообще, там невообразимо что творилось. Купят самогону, напьются, обязательно начинают драться, женщины орут: «Спасите! Помогите!» Булгаков, конечно, выскакивает, бежит вызывать милицию. А милиция приходит — они закрываются на ключ и сидят тихо. Его даже оштрафовать хотели.

(Т.Н. Кисельгоф. Из семейной хроники Михаила Булгакова)

Подъезд дома 10 по Большой Садовой, в котором находится квартира № 50. Фото 1986

Сегодня впервые затопили. Я весь вечер потратил на замазывание окон. Первая топка ознаменовалась тем, что знаменитая Аннушка оставила на ночь окно в кухне настежь открытым.

Я положительно не знаю, что делать со сволочью, что населяет эту квартиру.

(М.А. Булгаков. Дневник 29 октября 1923 г.)

Коммунальная московская ведьма по имени Аннушка в булгаковских произведениях — постоянная причина несчастий. Она, например, устраивает инфернальный пожар, дотла уничтоживший огромный дом.

Г.Б. Якулов. Афиша кафе «Питтореск» (Кузнецкий Мост, дом 5) — портрет Н.Ю. Шифф. 1917

Уж давно, давно остались позади и вой, и крик, и голые люди, и страшные вспышки на шлемах. Тихо было в переулке, и чуть порошил снежок. Но звериное брюхо все висело на небе. Все дрожало и переливалось. И так исстрадалась, истомилась Пыляева Аннушка от черной мысли «беда», от этого огненного брюха-отсвета, что торжествующе разливалось по небу... так исстрадалась, что пришло к ней тупое успокоение, а главное, в голове в первый раз в жизни просветлело.

Остановившись, чтобы отдышаться, ткнулась она на ступеньку, села. И слезы высохли.

Подперла голову и отчетливо помыслила в первый раз в жизни так:

— Люди мы темные. Темные люди. Учить нас надо, дураков...

Отдышавшись, поднялась, пошла уже медленно, на зверя не оглядывалась, только все по лицу размазывала сажу, носом шмыгала.

А зверь, как побледнело небо, и сам стал бледнеть, туманиться.

Туманился, туманился, съежился, свился черным дымом и совсем исчез.

И на небе не осталось никакого знака, что сгорел знаменитый № 13 дом Эльпит-Рабкоммуна.

(М.А. Булгаков. № 13. — Дом Эльпит-Рабкоммуна)

Ну и, конечно, как бы случайно разливает по мостовым подсолнечное масло... Адом потом тоже сгорает — правда, подожженный не Аннушкой. Наряду с ним сгорает еще несколько зданий.

П.П. Кончаловский. Портрет Г.Б. Якулова. 1910

— Слушаю и продолжаю, — ответил кот, — да-с, вот ландшафтик. Более ничего невозможно было унести из зала, пламя ударило мне в лицо. Я побежал в кладовку, спас семгу. Я побежал в кухню, спас халат. Я считаю, мессир, что я сделал все, что мог, и не понимаю, чем объясняется скептическое выражение на вашем лице.

— А что делал Коровьев в то время, когда ты мародерствовал? — спросил Воланд.

— Я помогал пожарным, мессир, — ответил Коровьев, указывая на разорванные брюки.

— Ах, если так, то, конечно, придется строить новое здание.

— Оно будет построено, мессир, — отозвался Коровьев, — смею уверить вас в этом.

— Ну, что ж, остается пожелать, чтобы оно было лучше прежнего, — заметил Воланд.

— Так и будет, мессир, — сказал Коровьев.

— Уж вы мне верьте, — добавил кот, — я форменный пророк.

(М.А. Булгаков. Мастер и Маргарита)

Были в доме 10 по Большой Садовой и мастерские художников — в частности, известного Георгия Якулова. Царившая в ней атмосфера, по мнению современников, отразилась в булгаковской комедии «Зойкина квартира».

Внутренний двор дома 10 по Большой Садовой улице. Фото 1970-х

Студия Якулова пользовалась скандальной известностью. Здесь, если верить слухам, появлялись не только люди богемы, но и личности сомнительные <...> И все же большей частью у Якулова бывали люди по-настоящему яркие и одаренные. Это ведь здесь, в квартире 38, встретился Есенин с Айседорой Дункан. Отсюда же отправился он на Ленинградский вокзал в свое последнее трагическое путешествие. <...> Бесшабашный стиль квартиры Якуловых, на мой взгляд, послужил не столько объектом, изображения, сколько отправной точкой для фантазии писателя.

(В.А. Левшин. Садовая, 302-бис)

По мнению первой жены писателя Татьяны Николаевны, прототипом Зои Буяльской стала жена Якулова Наталья Шифф:

Она некрасивая была, но сложена великолепно. Рыжая и вся в веснушках. Когда она шла или, там, на машине подъезжала, за ней всегда толпа мужчин. Она ходила голая... одевала платье прямо на голое тело или пальто, и шляпа громадная. И всегда от нее струя очень хороших духов. Просыпается: «Жорж, идите за водкой!» Выпивала стакан, и начинался день. Ну, у них всегда какие-то оргии, люди подозрительные, и вот, за ними наблюдали. <...> А потом она куда-то пропала, а Якулова арестовали6.

(Т.Н. Кисельгоф. Из семейной хроники Михаила Булгакова)

После квартиры 50 в доме 10 по Большой Садовой Булгаков с первой женой жили также в квартире 34 — с лета до ноября 1924 г.

Зоя. Чего ж хочет ваша шайка?

Аллилуя. Это вы про кого так?

3оя. А вот про общее ваше, про собрание.

Аллилуя. Ну, знаете, Зоя Денисовна, за такие слова и пострадать можно. Будь другой кто на моем месте...

Зоя. Вот в том-то и дело, что вы на своем месте, а не другой.

Аллилуя. Постановили вас уплотнить. А половина орет, чтобы и вовсе вас выселить.

Зоя. Выселить? (Показывает шиш.)

Аллилуя. Это как же понимать?

Зоя. Это как шиш понимайте.

Аллилуя. Ну, Зоя Денисовна! Я вижу — вы добром разговаривать не желаете. Только на шишах далеко не уедете. Вот чтоб мне сдохнуть, ежели я вам завтра рабочего не вселю!

(М.А. Булгаков. Зойкина квартира)

Вторая жена писателя — Любовь Евгеньевна (девичья фамилия Белозерская). Фото середины 1920-х

...Летом приходит Манасевич, они в этом же доме в 34-й квартире жили. <...> Они богатые были, приехали из Берлина или еще откуда-то. Артур Борисович Манасевич с женой и сыном Володькой. И брат Артура — он банкиром был, старый уже. Их окна на наши выходили, во двор, только напротив. Тоже на пятом этаже. <...> А в это время проводилось уплотнение, и Манасевич страшно боялся, что к нему рабочих подселят. Ужасно боялся рабочих. Стал жильцов подыскивать. В этом доме был такой управляющий-армянин... Так он всех жильцов знал, в каждой комнате. У него с Манасевичем Артуром дела какие-то были. Как не хватало денег на отопление, так он занимал у Манасевича, у которого много денег было. <...> И вот этот управляющий всегда шел Манасевичу навстречу. Он, вероятно, посоветовал Манасевичу подселить Булгакова, наверное, сказал, что вот, в 50-й квартире живут интеллигентные люди и т. п. Приходит Артур Борисович к нам и говорит, что в его квартире есть комната хорошая, что у них тихо-спокойно, телефон есть... В общем, стал уговаривать. Ну, конечно, в 50-й квартире невозможно было жить, ему же писать надо, и мы согласились переехать в 34-ю. У них там пять комнат было.

(Т.Н. Кисельгоф. Из семейной хроники Михаила Булгакова)

В начале января 1924 г. на вечере газеты «Накануне» Булгаков познакомился с Любовью Евгеньевной Белозерской, которая впоследствии стала его второй женой.

Денежный переулок, дом 5. Бывший особняк С.П. Берга. Фото 1910

Москва только что шумно отпраздновала встречу нового, 1924 года. Была она в то время обильна разнообразной снедью, и червонец держался крепко... Из Берлина на родину вернулась группа «сменовеховцев». Некоторым из них захотелось познакомиться или повидаться с писателями и журналистами — москвичами. В пышном особняке в Денежном переулке был устроен вечер. Я присутствовала на этом вечере.

(Л.Е. Белозерская-Булгакова. Воспоминания)

После Октябрьского переворота в особняке находилось посольство Германии (именно здесь 6 июля 1918 г. был убит посол В. фон Мирбах). Позже здание принадлежало Исполкому Коминтерна. С 1922 г. в особняке разместилось Бюро обслуживания иностранцев при Народном комиссариате по иностранным делам (Бюробин). Ныне — посольство Италии.

В 1924 г. Михаил и Татьяна Булгаковы развелись.

Двор усадьбы на Большой Никитской, 46/17

После развода и переезда Михаил стал подыскивать где-нибудь помещение для жилья, потому что часто приходила Белозерская, ей даже пытались звонить по нашему телефону, и я запротестовала. Какое-то время он жил с ней у Нади на Большой Никитской. Она там по объявлению взяла заведывание школой, и там они с месяц жили. Потом там, наверно, нельзя было уже, и он вернулся в квартиру 34. А в ноябре уже совсем уехал. Приехал на подводе, взял только книги, и теткины тоже... ну, какие-то там мелочи еще.

(Т.Н. Кисельгоф. Из семейной хроники Михаила Булгакова)

Большая Никитская улица, 46/17 — доходный дом Л.С. Полякова; с 1903 женская гимназия К.К. Алелековой; после революции (до 1976) — школа № 48. Фото 1986

Сестра М.А. Надежда Афанасьевна Земская приняла нас в лоно своей семьи, а была она директором школы и жила на антресолях здания бывшей гимназии.

Получился «терем-теремок». Тут еще появились и мы. К счастью, было лето, и нас устроили в учительской на клеенчатом диване, с которого я ночью скатывалась, под портретом сурового Ушинского. Были там и другие портреты, но менее суровые, а потому они и не запомнились.

(Л.Е. Белозерская-Булгакова. Воспоминания)

Вскоре появляется новое жилье.

Чистый (до 1922 — Обухов) переулок. Фото начала 1980-х. Справа — дом 9 (перестроен), в заднем флигеле которого (кв. 4) с ноября 1924 до середины 1926 жили Булгаков и Белозерская

Около двух месяцев я уже живу в Обуховом переулке <...> Живу я в какой-то совершенно неестественной хибарке.

(М.А. Булгаков. Дневник 20/21 декабря 1924 г.)

Малый Лёвшинский переулок, дом 4 (не сохранился). Фото начала XX в. В квартире 1 Булгаковы жили с июня 1926 по июль 1927

Мы живем в покосившемся флигельке во дворе дома № 9 по Обухову, ныне Чистому переулку. На соседнем доме № 7 сейчас красуется мемориальная доска: «Выдающийся русский композитор Сергей Иванович Танеев и видный ученый и общественный деятель Владимир Иванович Танеев в этом доме жили и работали». До чего же невзрачные жилища выбирали себе знаменитые люди!

Дом свой мы зовем «голубятней». Это наш первый совместный очаг. Голубятне повезло: здесь написана пьеса «Дни Турбиных», фантастические повести «Роковые яйца» и «Собачье сердце» <...> Но все это будет позже, а пока Михаил Афанасьевич работает фельетонистом в газете «Гудок».

(Л.Е. Белозерская-Булгакова. Воспоминания)

Именно в этой квартире сотрудники ОГПУ 7 мая 1926 г. произвели у Булгакова обыск.

Время шло, и над повестью «Собачье сердце» сгущались тучи, о которых мы и не подозревали.

«В один прекрасный вечер», — так начинаются все рассказы, — в один непрекрасный вечер на голубятню постучали (звонка у нас не было) и на мой вопрос «кто там?» бодрый голос арендатора ответил: «Это я, гостей к вам привел!»

На пороге стояли двое штатских: человек в пенсне и просто невысокого роста человек — следователь Славкин и его помощник с обыском. Арендатор пришел в качестве понятого. Булгакова не было дома, и я забеспокоилась: как-то примет он приход «гостей», и попросила не приступать к обыску без хозяина, который вот-вот должен прийти.

Все прошли в комнату и сели. Арендатор, развалясь на кресле, в центре. Личность это была примечательная, на язык несдержанная, особенно после рюмки-другой... Молчание. Но длилось оно, к сожалению, недолго.

— А вы не слыхали анекдота, — начал арендатор... («Пронеси, господи!» — подумала я).

— Стоит еврей на Лубянской площади, а прохожий его спрашивает: «Не знаете ли вы, где тут Госстрах?»

— Госстрах не знаю, а госужас вот...

Раскатисто смеется сам рассказчик. Я бледно улыбаюсь. Славкин и его помощник безмолвствуют. Опять молчание — и вдруг знакомый стук.

Я бросилась открывать и сказала шепотом М.А.:

— Ты не волнуйся, Мака, у нас обыск.

Но он держался молодцом (дергаться он начал значительно позже). Славкин занялся книжными полками. «Пенсне» стало переворачивать кресла и колоть их длинной спицей.

И тут случилось неожиданное. М.А. сказал:

— Ну, Любаша, если твои кресла выстрелят, я не отвечаю. (Кресла были куплены мной на складе бесхозной мебели по 3 р. 50 коп. за штуку.)

И на нас обоих напал смех. Может быть, и нервный. Под утро зевающий арендатор спросил:

— А почему бы вам, товарищи, не перенести ваши операции на дневные часы!

Ему никто не ответил... Найдя на полке «Собачье сердце» и дневниковые записи, «гости» тотчас же уехали.

(Л.Е. Белозерская-Булгакова. Воспоминания)

Летом 1926 г. писатель с женой переезжают — впрочем, недалеко, в соседний Малый Лёвшинский переулок.

Большая Пироговская улица, 35а — дом Решетниковых. Фото 1910-х. В 1920-х вход был с правого торца здания. Окно кабинета Булгакова — крайнее справа на первом этаже

В 1961 дом 35а по Большой Пироговской улице был надстроен. Фото М.Н. Степанова. 1983

У нас две маленьких комнатки — но две! — и, хотя вход общий, дверь к нам все же на отшибе. Дом — обыкновенный московский особнячок, каких в городе тысячи тысяч: в них когда-то жили и принимали гостей хозяева, а в глубину или на антресоли отправляли детей — кто побогаче — с гувернантками, кто победней — с няньками. Вот мы и поселились там, где обитали с няньками.

Спали мы в синей комнате, жили — в желтой. Тогда было увлечение: стены красили клеевой краской в эти цвета, как в 40-е — 50-е годы прошлого века.

Кухня была общая, без газа: на столах гудели примусы, мигали керосинки. Домик был вместительный и набит до отказа. Кто только здесь не жил! Чета студентов, наборщик, инженер, служащие, домашние хозяйки, портниха и разнообразные дети. <...> Наш дом угловой по М. Лёвшинскому; другой своей стороной он выходит на Пречистенку № 30. Помню надпись на воротах: «Свободенъ отъ постоя», с твердыми знаками.

(Л.Е. Белозерская-Булгакова. Воспоминания)

В августе 1927 г. вновь переезд — в квартиру, которая станет их последним совместным жильем.

Кабинет М.А. Булгакова в квартире на Большой Пироговской улице

— Вы знаете, что такое застройщики? — спросил гость у Ивана и тут же пояснил: — Это немногочисленная группа жуликов, которая каким-то образом уцелела в Москве...

(М.А. Булгаков. Мастер и Маргарита)

М.А. Булгаков. Фото М.С. Наппельбаума. 1928

Наш дом (теперь Большая Пироговская, 35а) — особняк купцов Решетниковых, для приведения в порядок отданный в аренду архитектору Стую. В верхнем этаже — покои бывших хозяев. Там была молельня Распутина, а сейчас живет застройщик-архитектор с женой.

В наш первый этаж надо спуститься на две ступеньки. Из столовой, наоборот, надо подняться на две ступеньки, чтобы попасть через дубовую дверь в кабинет Михаила Афанасьевича. Дверь эта очень красива, темного дуба, резная. Ручка — бронзовая птичья лапа, в когтях держащая шар... Перед входом в кабинет образовалась площадочка. Мы любим это своеобразное возвышение. Иногда в шарадах оно служит просцениумом, иногда мы просто сидим на ступеньках как на завалинке. Когда мы въезжали, кабинет был еще маленький. Позже сосед взял отступного и уехал, а мы сломали стену и расширили комнату М.А. метров на восемь плюс темная клетушка для сундуков, чемоданов, лыж.

Моя комната узкая и небольшая: кровать, рядом с ней маленький столик, в углу туалет, перед ним стул. Это все. Мы верны себе: Макин кабинет синий. Столовая желтая. Моя комната — белая. Кухня маленькая. Ванная побольше.

(Л.Е. Белозерская-Булгакова. Воспоминания)

Кстати, в пяти минутах ходьбы от дома на Большой Пироговской находилась (и находится) детская больница, построенная в конце XIX в. по завещанию купца М.А. Хлудова. Ее так и называли — Хлудовская.

Улица Петровка, дом 5/5. Фото второй половины 1920-х Здесь располагалось фотоателье М.С. Наппельбаума

Там, отделенный от всех высоким буфетным шкафом, за конторкою, съежившись на высоком табурете, сидит Роман Валерьянович Хлудов. Человек этот лицом бел, как кость, волосы у него черные, причесаны на вечный неразрушимый офицерский пробор. Хлудов курнос, как Павел, брит, как актер; кажется моложе всех окружающих, но глаза у него старые. На нем солдатская шинель, подпоясан он ремнем по ней не то по-бабьи, не то как помещики подпоясывали шлафрок. Погоны суконные, и на них небрежно нашит черный генеральский зигзаг. Фуражка защитная, грязная, с тусклой кокардой, на руках варежки. На Хлудове нет никакого оружия. Он болен чем-то, этот человек, весь болен, с ног до головы.

(М.А. Булгаков. Бег)

Существовал у нас семейный домовой Рогаш. Он появлялся всегда неожиданно и показывал свои рожки: зря нападал, ворчал, сердился по пустому поводу.

Большая Пироговская улица, дом 19. Детская больница им. М.А. Хлудова. Фото К.А. Фишера. Ныне — Университетская детская клиническая больница Первого МГМУ имени И.М. Сеченова

Иногда Рогаш раскаивался и спешил загладить свою вину. На рисунке М.А. он несет мне, Любанге, или сокращенно Банге, кольцо с бриллиантом в 5 каратов. Кольцо это, конечно, чисто символическое...

(Л.Е. Белозерская-Булгакова. Воспоминания)

Записка Булгакова жене. 1928

...В самый разгар работы над пьесой «Мольер» я пошла в соседнюю лавочку и увидела там человека, который держал на руках большеглазого лохматого щенка. Щенок доверчиво положил ему лапки на плечо и внимательно оглядывал покупателей. Я спросила, что он будет делать с собачонкой. Он ответил: «Что делать? Да отнесу в клиники» (это значит для опытов в отдел вивисекции). Я попросила подождать минутку, а сама вихрем влетела в дом и сбивчиво рассказала Маке всю ситуацию.

— Возьмем, возьмем щенка, Макочка, пожалуйста!

Так появился у нас пес, прозванный в честь слуги Мольера Бутоном. <...> Я даже повесила на входной двери под карточкой М.А. другую карточку, где было написано: «Бутон Булгаков. Звонить два раза».

(Л.Е. Белозерская-Булгакова. Воспоминания)

В квартире 6 дома 35а по Большой Пироговской Булгаков с августа 1927 г. по октябрь 1932 г. жил с Л.Е. Белозерской, а затем до февраля 1934 г. — с Е.С. Булгаковой и ее младшим сыном от предыдущего брака Сергеем Шиловским.

При разводе Булгаков снял для Белозерской комнату в «доме вахтанговцев» (Большой Лёвшинский переулок, дом 8а); через год она вернулась в дом 35а на Большой Пироговской — в другую квартиру.

Я и Люся сейчас с головой влезли в квартирный вопрос, черт его возьми. Наша еще не готова и раздирает меня во всех смыслах, а Любе я уже отстроил помещение в этом же доме, где и я живу сейчас.

(М.А. Булгаков — Н.А. Земской, 1 октября 1933 г.)

В начале 1930-х гг. писатель предпринимает усилия, чтобы переселиться в один из строившихся писательских домов.

В дополнение к предъявляемым при сем документам сообщаю:

1) Что общий мой заработок в месяц (включая жалованье в МХТ) определен Фининспекцией за истекший год в 596 руб. в месяц.

2) Проживаю в районе Ново-Девичьего монастыря в квартире, стены которой покрыты плесенью от сырости и контракт на каковую истекает летом сего 1932 года. Моя личная библиотека, помещающаяся в этой квартире, состоит из 2000 книг.

(М.А. Булгаков — в правление РЖСКТ «Советский писатель», 4 марта 1932 г.)

Старания, хотя не без страданий, увенчались успехом.

С М.А. и Сережкой на новой стройке в Нащокинском. Авось, в январе переедем. <...> Опять — на стройке. М.А. волнуется — только бы переехать.

(Е.С. Булгакова. Дневник 18, 19 октября 1933 г.)

Бутон

М.А. ходит почти каждый день на стройку, нервничает. Там ставят перегородки.

(Е.С. Булгакова. Дневник 2 ноября 1933 г.)

Портрет Бутона. Рисунок М.А. Булгакова

На квартире осталось только — внутренняя окраска, проводка электрическая, проводка газа, пуск воды. Но сколько это еще протянется?

(Е.С. Булгакова. Дневник 15 января 1934 г.)

Кстати о пуске воды — незадолго до переезда старая квартира чуть не сгорела.

Ну и ночь была. М.А. нездоровилось. Он, лежа, диктовал мне главу из романа — пожар в Берлиозовой квартире. Диктовка закончилась во втором часу ночи. Я пошла в кухню — насчет ужина, Маша стирала. Была злая и очень рванула таз с керосинки, та полетела со стола, в угол, где стоял бидон и четверть с керосином — не закрытые. Вспыхнул огонь. Я закричала: «Миша!!» Он, как был, в одной рубахе, босой, примчался и застал уже кухню в огне. Эта идиотка Маша не хотела выходить из кухни, так как у нее в подушке были зашиты деньги!..

Я разбудила Сережку, одела его и вывела во двор, вернее — выставила окно и выпрыгнула, и взяла его. Потом вернулась домой. М.А., стоя по щиколотки в воде, с обожженными руками и волосами, бросал на огонь все, что мог: одеяла, подушки и все выстиранное белье. В конце концов он остановил пожар. Но был момент, когда и у него поколебалась уверенность и он крикнул мне: «Вызывай пожарных!»

Пожарные приехали, когда дело было кончено. С ними — милиция. Составили протокол. Пожарные предлагали: давайте из шланга польем всю квартиру! Миша, прижимая руку к груди, отказывался.

(Е.С. Булгакова. Дневник 23 января 1934 г.)

Спустя месяц переселение все же состоялось.

Перерыв в записях объясняется тем, что сначала я долго болела (воспаление легких), потом переезжали на новую квартиру, причем Миша меня перевез с температурой 38° (18 февраля), устраивались и т. д.

(Е.С. Булгакова. Дневник 27 марта 1934 г.)

Записка Булгакова жене от имени Бутона. 4 июля 1931

Замечательный дом, клянусь! Писатели живут и сверху, и снизу, и сзади, и спереди, и сбоку. Молю Бога о том, чтобы дом стоял нерушимо. Я счастлив, что убрался из сырой Пироговской ямы. А какое блаженство не ездить в трамвае! Викентий Викентьевич! Правда, у нас прохладно, в уборной что-то не ладится и течет на пол из бака, и, наверное, будут еще какие-нибудь неполадки, но все же я счастлив. Лишь бы только стоял дом.

(М.А. Булгаков — В.В. Вересаеву, 6 марта 1934 г.)

Третья жена Булгакова — Елена Сергеевна (девичья фамилия Нюренберг). Фото 1928

Квартира помаленьку устраивается. Но столяры осточертели не хуже зимы. Приходят, уходят, стучат.

В спальне повис фонарь. Что касается кабинета, то ну его в болото! Ни к чему все эти кабинеты.

Пироговскую я уже забыл. Верный знак, что жилось там неладно. Хотя было и много интересного.

(М.А. Булгаков — П.С. Попову, 14 марта 1934 г.)

Булгаков на балконе дома в Нащокинском переулке. Фото Н.А. Ушаковой. Апрель 1936

...Судьба свела нас в одном доме: мы стали жить в соседних подъездах писательского дома в Нащокинском переулке (ныне улица Фурманова). К тому же, помимо старых приятельских отношений, у нас появилась еще одна причина для частых встреч: пасынок Михаила Афанасьевича — Сережа Шиловский (ему было восемь лет) подружился с моим пасынком Алешей Баталовым (а Алеше исполнилось шесть лет). Мальчики вместе гуляли, играли, Булгаков, очень трогательно друживший с Сережей, часто заходил к нам вместе с ним. И я бывал у Булгаковых.

В памяти моей достаточно рельефно и сегодня еще возникает картина появления Михаила Афанасьевича в нашей крошечной квартире первого этажа в Нащокинском переулке. Вот он входит вместе с Сережей. Происходит несколько церемонный обряд взаимных приветствий. Затем мальчики изъявляют желание отправиться поиграть во двор. Михаил Афанасьевич дружески и вместе с тем строго предупреждает пасынка против возможных эксцессов во время этой прогулки. Говорит он тихим голосом, но услышать можно. И тут бросается в глаза его удивительная манера говорить даже с ребенком: уважительно и мягко, заставляя Сережу логически мыслить вместе с собою. Примерно так:

— Ну, сам посуди, друг мой, в каком виде предстанем мы перед твоей мамой, если ты поведешь себя недостойным образом — например, испачкаешь или порвешь платье, примешь участие в драке и так далее... Очень тебя прошу: подумай и о моей ответственности за твое поведение...

(В.Е. Ардов. Мой сосед)

Комната Булгакова в Нащокинском переулке

...Весной была такая игра: мух было мало в квартире, и М.А. уверял, что точно живет в квартире только одна старая муха Мария Ивановна. Он предложил мальчикам по рублю за каждую муху. И те стали приносить, причем М.А. иногда, внимательно всмотревшись, говорил — эта уже была. С теплом цена на мух упала сначала до 20 копеек, а потом и до пятачка.

(Е.С. Булгакова. Дневник 29 сентября 1937 г.)

Забавный шарж на жену и пасынка создан Булгаковым в неоконченном «театральном» романе.

В Филину дверь входила очень хорошенькая дама в великолепно сшитом пальто и с чернобурой лисой на плечах. Филя приветливо улыбался даме и кричал:

— Бонжур, Мисси!

Дама радостно смеялась в ответ. Вслед за дамой в комнату входил развинченной походкой, в матросской шапке, малый лет семи с необыкновенно надменной физиономией, вымазанной соевым шоколадом, и с тремя следами от ногтей под глазом. Малый тихо икал через правильные промежутки времени. За малым входила полная и расстроенная дама.

— Фуй, Альёша! — восклицала она с немецким акцентом.

— Амалия Иванна! — тихо и угрожающе говорил малый, исподтишка показывая Амалии Ивановне грязный кулак.

— Фуй, Альёшь! — тихо говорила Амалия Ивановна.

— А, здорово! — восклицал Филя, протягивая малому руку.

Тот, икнув, кланялся и шаркал ногой.

— Фуй, Альёшь... — шептала Амалия Ивановна.

— Что же это у тебя под глазом? — спрашивал Филя.

— Я, — икая, шептал малый, повесив голову, — с Жоржем подрался...

— Фуй, Альёша, — одними губами и совершенно механически шептала Амалия Ивановна.

— Сэ доммаж!7 — рявкал Филя и вынимал из стола шоколадку.

Мутные от шоколада глаза малого на минуту загорались огнем, он брал шоколадку.

— Альёша, ти съел сегодня читирнадцать, — робко шептала Амалия Ивановна.

— Не врите, Амалия Ивановна, — думая, что говорит тихо, гудел малый.

(М.А. Булгаков. Записки покойника)

Но надежды довольно быстро развеялись, и отношение к новому жилищу изменилось.

Проживая в настоящее время с женою и пасынком 9 лет в надстроенном доме Советского Писателя (Нащокинский пер., № 3), известном на всю Москву дурным качеством своей стройки и, в частности, чудовищной слышимостью из этажа в этаж, в квартире из трех комнат, я не имею возможности работать нормально, так как у меня нет отдельной комнаты.

Ввиду этого, а также потому, что у моей жены порок сердца (а мы живем слишком высоко), я обратился в правление РЖСКТ Советского Писателя с просьбою о том, чтобы мне, вместо моей теперешней квартиры, предоставили четырехкомнатную во вновь строящемся доме в Лаврушинском переулке, по возможности, не высоко.

(М.А. Булгаков — ответственному секретарю Союза советских писателей А.С. Щербакову, 1 октября 1935 г.)

Между прочим, про этот самый дом в Нащокинском — «халтурные стены московского злого жилья» — говорится в стихах О.Э. Мандельштама, который с осени 1933 г. жил в квартире 26.

Квартира тиха, как бумага —
Пустая, без всяких затей, —
И слышно, как булькает влага
По трубам внутри батарей.
Имущество в полном порядке,
Лягушкой застыл телефон,
Видавшие виды манатки
На улицу просятся вон.
А стены проклятые тонки,
И некуда больше бежать,
И я как дурак на гребенке
Обязан кому-то играть.

(О.Э. Мандельштам, ноябрь 1933 г.)

Именно в этих стенах в ночь с 13 на 14 мая 1934 г. Мандельштам был арестован.

Была у нас Ахматова. Приехала хлопотать за Осипа Мандельштама — он в ссылке.

Говорят, что в Ленинграде была какая-то история, при которой Мандельштам ударил по лицу Алексея Толстого.

(Е.С. Булгакова. Дневник 1 июня 1934 г.)

Нащокинский переулок (в 1933—1993 — улица Фурманова), дом 3/5 (не сохранился). В квартире 44 Булгаков с женой и пасынком прожил шесть лет, с февраля 1934, и в ней 10 марта 1940 умер

М.А. днем ходил к Ахматовой, которая остановилась у Мандельштамов. <...> Жена Мандельштама вспоминала, как видела М.А. в Батуме лет четырнадцать назад, как он шел с мешком на плечах. Это из того периода, когда он бедствовал и продавал керосинку на базаре.

(Е.С. Булгакова. Дневник 13 апреля 1935 г.)

Постепенно жизнь в Нащокинском становится невыносимой — из-за качества дома.

Над нами — очередной бал, люстра качается, лампочки тухнут, работать невозможно, М.А. впадает в ярость.

— Если мы отсюда не уберемся, я ничего не буду больше делать! Это издевательство — писательский дом называется! Войлок! Перекрытия!

А правда, когда строился дом, строители говорили, что над кабинетами писателей будут особые перекрытия, войлок, — так что обещали полную тишину. А на самом деле...

— Я не то что МХАТу, я дьяволу готов продаться за квартиру!..

(Е.С. Булгакова. Дневник 29 ноября 1938 г.)

Кстати, соседями Булгаковых сверху были С.В. Михалков и его жена Н.П. Кончаловская.

Миша пишет и диктует мне письмо В.М. Молотову — с просьбой помочь в квартирном вопросе. Кроме всех неприятных сторон нашей квартиры — прибавилось еще известие о том, что скоро наш дом будет сломан — в связи с постройкой Дворца Советов.

(Е.С. Булгакова. Дневник 26 декабря 1938 г.)

Булгаков с Еленой Сергеевной и Сергеем Шиловским. Фото К.М. Венца 27 февраля 1940, за двенадцать дней до смерти писателя

ПРЕДСЕДАТЕЛЮ СОВЕТА
НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ СССР
Вячеславу Михайловичу МОЛОТОВУ
от М. Булгакова, драматурга
(автора пьес «Дни Турбиных» и других)
и консультанта репертуарной части Большого театра.

Глубокоуважаемый Вячеслав Михайлович!

В течение последних лет я занимаю квартиру в надстройке бывшего строительного кооператива «Советский писатель».

Дурные качества этой стройки таковы, что их трудно описать. В частности, в квартире моей, недостаточной по своим размерам, нет не только возможности без помехи писать, но даже спать, из-за необыкновенной звукопроводимости стен и трясущихся при ходьбе полов и потолков.

Намучившись из-за невозможности создать необходимые для литературной работы условия, я обращаюсь к Вам с просьбой помочь мне в трудном вопросе о предоставлении мне квартиры, если это возможно, несколько большего размера и иного качества в другом доме.

26 декабря 1938 г. М. Булгаков.

Была надежда получить квартиру в Лаврушинском переулке, но из этой затеи ничего не вышло.

...Я — в Лаврушинский, выяснять дело с нашим счетом по квартире.

Оказалось, что мы, в числе очень немногих (Зенкевич, Файко, мы), имеем преимущественное право на получение квартиры в Лаврушинском, так как с нас брали взносы в паенакопление как за площадь в 80 кв. м, а дали нам квартиру, теперешнюю нашу, в 50 кв. м. У нас было взято лишних около пяти тысяч, и лежали деньги там около пяти лет.

А М.А. вычеркнули из списка по Лаврушинскому переулку (у нас уж и номер квартиры был) — квартиры там розданы людям, не имеющим на это права. Лавочка.

(Е.С. Булгакова. Дневник 10 мая 1937 г.)

Выписка из протокола Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 26 мая 1934 по делу О.Э. Мандельштама

— Третий год вношу денежки, чтобы больную базедовой болезнью жену отправить в этот рай, да что-то ничего в волнах не видно, — ядовито и горько сказал новеллист Иероним Поприхин.

— Это уж как кому повезет, — прогудел с подоконника критик Абабков.

Радость загорелась в маленьких глазках Штурман Жоржа, и она сказала, смягчая свое контральто:

— Не надо, товарищи, завидовать. Дач всего двадцать две, и строится еще только семь, а нас в МАССОЛИТе три тысячи.

— Три тысячи сто одиннадцать человек, — вставил кто-то из угла.

— Ну вот видите, — проговорила Штурман, — что же делать? Естественно, что дачи получили наиболее талантливые из нас...

— Генералы! — напрямик врезался в склоку Глухарев-сценарист.

Бескудников, искусственно зевнув, вышел из комнаты.

— Одни в пяти комнатах в Перелыгине, — вслед ему сказал Глухарев.

— Лаврович один в шести, — вскричал Денискин, — и столовая дубом обшита!

(М.А. Булгаков. Мастер и Маргарита)

С несостоявшимся жильем писатель расправится по-своему — руками героини:

...Ее внимание привлекла роскошная громада восьмиэтажного, видимо, только что построенного дома.

(М.А. Булгаков. Мастер и Маргарита)

В отличие от Большой Садовой, этот не сгорит, а утонет:

В переулке народ бежал к дому Драмлита, а внутри его по всем лестницам топали мечущиеся без всякого толка и смысла люди. Домработница Кванта кричала бегущим по лестнице, что их залило, а к ней вскоре присоединилась домработница Хустова из квартиры № 80, помещавшейся под квартирой Кванта. У Хустовых хлынуло с потолка и в кухне и в уборной. Наконец, у Квантов в кухне обрушился громадный пласт штукатурки с потолка, разбив всю грязную посуду, после чего пошел уже настоящий ливень: из клеток обвисшей мокрой дранки хлынуло как из ведра.

(М.А. Булгаков. Мастер и Маргарита)

Новые надежды появились, когда возник разговор о «Батуме».

Дмитриев опять о МХАТе, о том, что им до зарезу нужно, чтобы М.А. написал пьесу, что они готовы на все!

— Что это такое — «на все»! Мне, например, квартира до зарезу нужна — как им пьеса! Не могу я здесь больше жить! Пусть дадут квартиру!

— Дадут. Они дадут.

Для М.А. есть одно магическое слово — квартира. «Ничему на свете не завидую — только хорошей квартире».

У нас, действительно, стройка отвратительная — все слышно сверху, снизу, сбоку. А когда наверху танцуют — это бедствие. Работать М.А. очень трудно.

(Е.С. Булгакова. Дневник 13 ноября 1938 г.)

Лаврушинский переулок, 17 — писательский дом. Фото 1938

Разговор Миши с Дмитриевым о МХАТе, о пьесе для него. Миша сказал — «капельдинером в Большом буду, на улице с дощечкой буду стоять, а пьесу в МХАТ не дам, пока они не привезут мне ключ от квартиры!»

(Е.С. Булгакова. 7 марта 1939 г.)

МХАТ дал клятвенные обещания, и пьеса была написана.

Но до новой квартиры Булгаков уже не дожил. А «Батум» не увидел сцены.

Примечания

В названии — Е.С. Булгакова. Дневник от 24 августа 1934 г.

1. Там же.

2. Вера А. Булгакова, сестра писателя.

3. Друг Булгакова.

4. Н.М. Покровский, брат матери писателя, живший на Пречистенке, дом 24.

5. «Золотая рыбка» — название детского сада (Воротниковский переулок, дом 1), которым заведовала М.Д. Земская; в том же здании была квартира Б.М. и М.Д. Земских.

6. Арестована (в 1927 г.) была Н.Ю. Шифф, и Г.Б. Якулову, срочно вернувшемуся из Парижа, пришлось приложить немало усилий, чтобы облегчить ее участь. Вскоре Шифф выслали в Кисловодск; Якулов спустя год умер.

7. Печально! (фр.)