Вернуться к Е.А. Яблоков. Москва Булгакова

«Москва не так страшна, как ее малютки»

Одна из самых известных песен тридцатых годов — из кинофильма «Цирк», со словами «...я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».

Булгаков действительно «не знал другой страны» — его в течение всей жизни не выпускали за пределы СССР. Тема «вольного дыхания» тоже имела непосредственное отношение к писателю, которого не печатали. Впрочем, она касалась не одного Булгакова, но многих других советских людей — причем не просто в метафорическом, а в самом непосредственном, физическом смысле.

Вчера вечером Бухов пригласил М.А. играть в шахматы. Я — у Вильямсов. Оттуда пошли компанией (Л. Орлова, Григ. Александров, оба Вильямсы, Шебалин и я) в «Метрополь». За ужином у нас, трех дам, был спор: у кого жизнь труднее.

(Е.С. Булгакова. Дневник 24 ноября 1936 г.)

Спустя три месяца после премьеры «Цирка», когда уже все выучили, как «широка страна моя родная», в Москве 19—24 августа 1936 г. состоялся процесс «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра». Из шестнадцати подсудимых главными являлись Г.Е. Зиновьев и Л.Б. Каменев.

Все обвиняемые были признаны виновными и 25 августа расстреляны.

23—30 января 1937 г. последовал процесс «Параллельного антисоветского троцкистского центра». Основными обвиняемыми стали Г.Л. Пятаков, К.Б. Радек, Л.П. Серебряков, Г.Я. Сокольников. Из семнадцати подсудимых приговорены к смертной казни тринадцать.

Афиша фильма Г.В. Александрова «Цирк» с Л.П. Орловой в главной роли. 1936

Реклама фильма «Цирк» на предназначенном к сносу Страстном монастыре. Фото 1936

В газетах сообщение об отрешении от должности Ягоды и о предании его следствию за совершенные им преступления уголовного характера.

Отрадно думать, что есть Немезида и для таких людей.

(Е.С. Булгакова. Дневник 4 апреля 1937 г.)

Митинг на Красной площади. 1937

Шли по Газетному. Догоняет Олеша. Уговаривает М.А. пойти на собрание московских драматургов, которое открывается сегодня и на котором будут расправляться с Киршоном. Уговаривал выступить и сказать, что Киршон был главным организатором травли М.А.

Это-то правда. Но М.А. и не подумает выступать с таким заявлением и вообще не пойдет.

Ведь раздирать на части Киршона будут главным образом те, что еще несколько дней назад подхалимствовали перед ним.

(Е.С. Булгакова. Дневник 27 апреля 1937 г.)

М. Горький и Г.Г. Ягода (в 1934—1936 — председатель ОГПУ, нарком внутренних дел СССР). Фото середины 1930-х

В газетах сообщение о самоубийстве Гамарника.

(Е.С. Булгакова. Дневник 1 июня 1937 г.)

Дело «антисоветской троцкистской военной организации» стало началом массовых репрессий в РККА. Группа высших военачальников — М.Н. Тухачевский, И.Э. Якир, И.П. Уборевич, А.И. Корк, Р.П. Эйдеман, В.К. Путна, Б.М. Фельдман, В.М. Примаков — обвинялась в заговоре с целью захвата власти в СССР. Закрытое заседание по делу состоялось 11 июня 1937 г.; все подсудимые признаны виновными.

Армейский комиссар 1-го ранга Я.Б. Гамарник жил в Большом Ржевском переулке, дом 11 — в одном доме с Е.С. Булгаковой, когда она была замужем за Е.А. Шиловским. До 20 мая 1937 Гамарник являлся первым заместителем наркома обороны, начальником Политуправления РККА. 30 мая решением Политбюро ЦК ВКП(б) был отстранен от работы и исключен из состава Военного совета. 31 мая, накануне неминуемого ареста, Гамарник застрелился

Утром сообщение в «Правде» прокуратуры Союза о предании суду Тухачевского, Уборевича, Корка, Эйдемана, Фельдмана, Примакова, Путны и Якира по делу об измене Родине.

(Е.С. Булгакова. Дневник 11 июня 1937 г.)

Командарм 1-го ранга И.П. Уборевич был непосредственным начальником начальника штаба Московского военного округа Е.А. Шиловского и жил в том же «Доме военных».

Следственное дело М.Н. Тухачевского. 1937

Сообщение в «Правде» о том, что Тухачевский и все остальные приговорены к расстрелу.

(Е.С. Булгакова. Дневник 12 июня 1937 г.)

Вряд ли Булгаков не представлял подлинной сути политических процессов середины 1930-х гг. Характерны воспоминания В.П. Катаева (в записи М.О. Чудаковой):

П.П. Любченко, председатель СНК Украины. 29 августа 1937 на пленуме ЦК КП(б)У был обвинен в том, что руководил контрреволюционной националистической организацией на Украине. Понимая, что будет арестован, Любченко во время перерыва в работе пленума вернулся домой, застрелил жену и покончил с собой.

В 1937 году мы встретились как-то у памятника Гоголю. Тогда как раз арестовали маршалов. Помню, мы заговорили про это, и я сказал ему, возражая:

— Но они же выдавали наши военные планы!

Он ответил очень серьезно, твердо:

— Да, планы выдавать нельзя.

(В.П. Катаев. Встречи с Булгаковым)

Со времен общей службе в «Гудке» прошло более десяти лет, и откровенничать с Катаевым Булгакову теперь явно не хотелось.

Плакат В.Н. Дени. 1937

Вчера пошли вечером в Клуб актера на Тверской. <...> Все было хорошо, за исключением финала. Пьяный Катаев сел, никем не прошенный, к столу, Пете сказал, что он написал — барахло — а не декорации, Грише Конскому — что он плохой актер, хотя никогда его не видел на сцене и, может быть, даже в жизни. Наконец все так обозлились на него, что у всех явилось желание ударить его, но вдруг Миша тихо и серьезно ему сказал: вы бездарный драматург, от этого всем завидуете и злитесь. — «Валя, Вы жопа».

Катаев ушел мрачный, не прощаясь.

(Е.С. Булгакова. Дневник 25 марта 1939 г.)

Б.А. Пильняк. 21 апреля 1938 осужден Военной коллегией Верховного Суда СССР за шпионаж в пользу Японии и приговорен к смертной казни: в тот же день расстрелян на полигоне «Коммунарка» (бывшая дача Г.Г. Ягоды)

В газетах сообщение о самоубийстве председателя Совнаркома Украины Любченко.

(Е.С. Булгакова. Дневник 2 сентября 1937 г.)

Основным врагом объявлен, конечно, Троцкий. Но его убьют позже — а пока лишь призывают «стереть с лица земли врага народа Троцкого и его кровавую фашистскую шайку».

В начале 1920-х гг. Дени на плакатах изображал Троцкого в виде отважного льва, античного героя или даже Георгия Победоносца. Кстати, в 1923 г. Дени нарисовал и портрет Булгакова.

Арестован Пильняк.

(Е.С. Булгакова. Дневник 5 ноября 1937 г.)

В неоконченных «Записках покойника» Булгаков вывел Пильняка в карикатурном образе Егора Агапёнова. Спустя полгода заглавие этого романа стало звучать более чем зловеще.

Кончается 1937-й год. Горький вкус у меня от него.

(Е.С. Булгакова. Дневник 31 декабря 1937 г.)

С.В. Михалков. Фото конца 1930-х

Миша пошел наверх к Михалковым, с которыми у нас на почве шума из их квартиры (вследствие чудовищной нашей стройки) началось знакомство. Они оказались очень приятными людьми. Он — остроумен, наблюдателен, по-видимому, талантлив, прекрасный рассказчик...

(Е.С. Булгакова. Дневник 25 декабря 1938 г.)

С.В. Михалков. Шпион

<...>

Ты в нашу честную семью
Прополз гадюкой злой,
Ты предал родину свою,
Мы видим ненависть твою,
Фашистский облик твой!

Ты занимался грабежом,
Тебе ценой любой
Твои друзья за рубежом
Платили за разбой.
Чтоб мы спокойно жить могли.
Ты будешь стерт с лица земли!

(Мурзилка. 1937. № 11)

Процесс антисоветского «правотроцкистского блока» (1938). А.И. Рыкова и Н.И. Бухарина под конвоем ведут в зал суда

Сегодня в газетах сообщение о том, что 2 марта в открытом суде (в Военной коллегии Верховного суда) будет слушаться дело Бухарина, Рыкова, Ягоды и других (в том числе профессора Плетнева).

В частности, Плетнев, Левин, Казаков и Виноградов (доктора) обвиняются в злодейском умерщвлении Горького, Менжинского и Куйбышева.

(Е.С. Булгакова. Дневник 28 февраля 1938 г.)

Афиша фильма Г.В. Александрова «Веселые ребята». 1934. Во время съемок «Веселых ребят» в 1933 один из авторов сценария — Н.Р. Эрдман — был арестован и отправлен в ссылку.

Ну что за чудовище — Ягода. Но одно трудно понять — как мог Горький, такой психолог, не чувствовать — кем он окружен. Ягода, Крючков! Я помню, как М.А. раз приехал из горьковского дома (кажется, это было в 1933-м году, Горький жил тогда, если не ошибаюсь, в Горках) и на мои вопросы: ну как там? что там? — отвечал: там за каждой дверью вот такое ухо! — и показывал ухо с поларшина.

(Е.С. Булгакова. Дневник 10 марта 1938 г.)

В.Э. Мейерхольд, Н.Р. Эрдман, В.В. Маяковский. Фото А.А. Темерина. 1929

Приговор: все присуждены к расстрелу, кроме Раковского, Бессонова и Плетнева.

(Е.С. Булгакова. Дневник 13 марта 1938 г.)

Рисунки из новогоднего номер журнала «Крокодил». 1938

4 февраля 1938 г.
ИОСИФУ ВИССАРИОНОВИЧУ СТАЛИНУ от драматурга
Михаила Афанасьевича Булгакова

Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович!

Разрешите мне обратиться к Вам с просьбою, касающейся драматурга Николая Робертовича Эрдмана, отбывшего полностью трехлетний срок своей ссылки в городах Енисейске и Томске и в настоящее время проживающего в г. Калинине. <...> Находясь в надежде, что участь литератора Н. Эрдмана будет смягчена, если Вы найдете нужным рассмотреть эту просьбу, я горячо прошу о том, чтобы Н. Эрдману была дана возможность вернуться в Москву, беспрепятственно трудиться в литературе, выйдя из состояния одиночества и душевного угнетения.

М. Булгаков

Наступает 1939 год. Согласно журналу «Крокодил», в СССР все спокойно: на советской границе часовой — 1938-й — величественно сдает пост близнецу 1939-му. Германия же представлена как цитадель смерти и ужаса: свой «старый» год фашисты выносят на носилках (видимо, в морг), а «новорожденного» мальчика в коротких штанишках загоняют в страну под угрозой оружия.

За три недели до того как вышел этот номер журнала, главный редактор «Крокодила» и земляк Булгакова, уроженец Киева М.Е. Кольцов был арестован (в 1940 г. расстрелян).

До подписания советско-германского пакта о ненападении остается девять месяцев, до заключения договора о дружбе и границе между СССР и Германией — десять.

Под занавес послереволюционной эпохи страна обрела новую историю.

Создавая «Краткий курс истории Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков)», ЦК ВКП(б) исходил из следующих задач <...> необходимо было дать партии единое руководство по истории партии, руководство, представляющее официальное, проверенное ЦК ВКП(б) толкование основных вопросов истории ВКП(б) и марксизма-ленинизма, не допускающее никаких произвольных толкований.

(Постановление ЦК ВКП(б) от 14 ноября 1938 г. «О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском "Краткого курса истории ВКП(б)"»)

Государству с новой историей нужна была новая Конституция; ее приняли в конце 1937 г. А вместо памятника первой советской Конституции, который 20 лет стоял в центре Москвы, но теперь перестал «соответствовать архитектурному облику площади», воздвигли на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке (ВСХВ) монумент в честь Конституции сталинской.

Как бы Булгаков ни относился к происходящему вокруг — он при этом ощущал, что приближается последний год.

Когда мы с Мишей поняли, что не можем жить друг без друга (он именно так сказал), — он очень серьезно вдруг прибавил: «Имей в виду, я буду очень тяжело умирать, — дай мне клятву, что ты не отдашь меня в больницу, а я умру у тебя на руках». Я нечаянно улыбнулась — это был 1932-й год, Мише было 40 лет с небольшим, он был здоров, совсем молодой... Он опять серьезно повторил: «Поклянись». И потом в течение нашей жизни несколько раз напоминал мне об этом. Я настаивала на показе врачу, на рентгене, анализах и т. д. Он проделывал все это, все давало успокоение, и тем не менее он назначил 39-й год, и когда пришел этот год, стал говорить в легком шутливом тоне о том, что вот — последний год, последняя пьеса и т. д. Но так как здоровье его было в прекрасном проверенном состоянии, то все эти слова никак не могли восприниматься серьезно. Говорил он об этом всегда за ужином с друзьями, в свойственной ему блестящей манере, с светлым юмором, так что все привыкли к этому рассказу. Потом мы поехали летом на юг, и в поезде ему стало нехорошо, врачи мне объяснили потом, что это был удар по капиллярным сосудам. <...> В Москве я вызвала известнейших профессоров — по почкам и глазника. Первый хотел сейчас же перевезти Мишу к себе в Кремлевскую больницу. Но Миша сказал: «Я никуда не поеду от нее». И напомнил мне о моем слове.

(Е.С. Булгакова — Н.А. Булгакову, 16 февраля 1960 г.)

Стела Конституции на ВСХВ. Фото 1939

Миша был в Большом, где в первый раз ставили «Сусанина» с новым эпилогом.

Пришел после спектакля и рассказал нам, что перед эпилогом Правительство перешло из обычной правительственной ложи в среднюю большую (бывшую царскую) и оттуда уже досматривало оперу. Публика, как только увидела, начала аплодировать, и аплодисмент продолжался во все время музыкального антракта перед эпилогом. Потом с поднятием занавеса, а главное, к концу, к моменту появления Минина, Пожарского — верхами. Это все усиливалось и, наконец, превратилось в грандиозные овации, причем Правительство аплодировало сцене, сцена — по адресу Правительства, а публика и туда, и сюда.

Сегодня я была днем в дирекции Большого, а потом в одной из мастерских и мне рассказывали, что было что-то необыкновенное в смысле подъема, что какая-то старушка, увидев Сталина, стала креститься и приговаривать: вот увидела все-таки! что люди вставали ногами на кресла!

(Е.С. Булгакова. Дневник 3 апреля 1939 г.)

М.А. и Е.С. Булгаковы. Фото Н.А. Ушаковой. Апрель 1935

Миша задумал пьесу («Ричард Первый»). Рассказал — удивительно интересно, чисто «булгаковская пьеса» задумана.

(Е.С. Булгакова. Дневник 18 мая 1939 г.)

Финальная сцена оперы «Иван Сусанин» в Большом театре. Постановка 1939

План последней пьесы

Первая картина. Кабинет. Громадный письменный стол. Ковры. Много книг на полках. В кабинет входит писатель — молодой человек развязного типа. Его вводит военный (НКВД) и уходит. Писатель оглядывает комнату. В это время книжная полка быстро поворачивается, и в открывшуюся дверь входит человек в форме НКВД (Ричард Ричардович). Начинается разговор. Вначале ошеломленный писатель приходит в себя и начинает жаловаться на свое положение, настаивает на своей гениальности, просит, требует помощи, уверяет, что может быть очень полезен. Ричард в ответ произносит монолог о наглости. Но потом происходит соглашение. Писатель куплен, обещает написать пьесу на нужную тему. Ричард обещает помощь, обещает продвинуть пьесу, приехать на премьеру. <...>

Пятая картина (третий акт). Загородная дача. Сад. Стена из роз на заднем плане. Ночь. Сначала общие разговоры. Потом на сцене остаются Ричард и женщина (жена или родственница знаменитого писателя). Объяснение. Ричард, потеряв голову, выдает себя полностью, рассказывает, что у него за границей громадные капиталы. Молит ее бежать с ним за границу. Женщина, холодная, расчетливая, разжигает его, но прямого ответа не дает, хотя и не отказывается окончательно. Ее зовут в дом, она уходит. Ричард один. Взволнован. Внезапно во тьме, у розовых кустов, загорается огонек от спички. Раздается голос: «Ричард!..» Ричард в ужасе узнает этот голос. У того — трубка в руке. Короткий диалог, из которого Ричард не может понять — был ли этот человек с трубкой и раньше в саду? — «Ричард, у тебя револьвер при себе?» — «Да». — «Дай мне». Ричард дает. Человек с трубкой держит некоторое время револьвер на ладони. Потом медленно говорит: «Возьми. Он может тебе пригодиться». Уходит. Занавес.

(Е.С. Булгакова. Запись 1960-х гг.)

Парад на Красной площади. Фото второй половины 1930-х

Миша пишет пьесу о Сталине.

(Е.С. Булгакова. Дневник 22 мая 1939 г.)

В.Э. Мейерхольд на фоне портрета З.Н. Райх. Фото 1930

Миша сидит, пишет пьесу. Я еще одну сцену прочла — новую для меня. Выйдет!

(Е.С. Булгакова. Дневник 9 июня 1939 г.)

ВСХВ. Главный павильон. Фото 1939

Настроение у Миши убийственное.

(Е.С. Булгакова. Дневник 13 июня 1939 г.)

Скульптура Сталина работы С.Д. Меркурова — копия статуи на берегу канала Москва — Волга имени Сталина (сейчас Канал имени Москвы)

Слух о том, что зверски зарезана Зинаида Райх.

(Е.С. Булгакова. Дневник 17 июля 1939 г.)

В ночь на 15 июля 1939, менее чем через месяц после ареста Мейерхольда, его жена была убита в собственной квартире: ей нанесли 17 ножевых ранений.

1 августа 1939 г. открылась Всесоюзная сельскохозяйственная выставка (ВСХВ) — новое, несравнимое по масштабу, воплощение той, про которую Булгаков писал в 1923 г. Побывать на новой выставке ему уже не довелось.

Вчера в третьем часу дня — Сахновский и Виленкин. Речь Сахновского сводилась к тому, в первой своей части, что М.А. должен знать, что Театр ни в коем случае не меняет ни своего отношения к М.А., ни своего мнения о пьесе <...> Потом стал сообщать: пьеса получила наверху (в ЦК, наверно) резко отрицательный отзыв. Нельзя такое лицо, как И.В. Сталин, делать романтическим героем, нельзя ставить его в выдуманные положения и вкладывать в его уста выдуманные слова. Пьесу нельзя ни ставить, ни публиковать.

Второе — что наверху посмотрели на представление этой пьесы Булгаковым, как на желание перебросить мост и наладить отношение к себе.

Это такое же бездоказательное обвинение, как бездоказательно оправдание. Как можно доказать, что никакого моста М.А. не думал перебрасывать, а просто хотел, как драматург, написать пьесу — интересную для него по материалу, с героем, — и чтобы пьеса эта не лежала в письменном столе, а шла на сцене?!

(Е.С. Булгакова. Дневник 17 августа 1939 г.)

Но куда важнее были внешнеполитические новости. На первый план вновь вышла тема, с которой писатель столкнулся еще в 1918 г. в Киеве.

Немцы!!

Немцы!!

И повсюду:

Немцы!!!

Немцы!!

(М.А. Булгаков. Белая гвардия)

Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И.В. Сталин и министр иностранных дел фашистской Германии И. фон Риббентроп. Фото 23 августа 1939

...Кто знает, может быть, действительно мир раскалывается на две части — коммунизм и фашизм.

(М.А. Булгаков. Дневник 30 сентября 1923 г.)

У стенда с газетой «Правда» на Чистопрудном бульваре. Фото 1939

Сегодня в газетах сообщение о переговорах с Германией и приезде Риббентропа.

(Е.С. Булгакова. Дневник 22 августа 1939 г.)

Санаторий «Барвиха». Фото 1950-х

Сегодня в газетах — пакт о ненападении с Германией подписан.

(Е.С. Булгакова. Дневник 24 августа 1939 г.)

Завещание М.А. Булгакова. 10 октября 1939

Вчера и сегодня газеты полны военных сообщений, о всеобщей мобилизации в ряде стран, эвакуации детей и так далее. А сегодня — известие о начале военных действий между Польшей и Германией. <...> В 11 часов 30 минут, уже сидя за столом, включили радио и слушали последние известия. И так мне это напомнило начало картины Уэллса «Будущее».

(Е.С. Булгакова. Дневник 2 сентября 1939 г.)

М.А. и Е.С. Булгаковы в Барвихе. Декабрь 1939

Конечно, все разговоры о войне. Сегодня ночью, когда вернулись из Большого, услышали по радио, что взята Варшава. <...>

В Большом мобилизовано за два дня 72 человека.

Город полон слухов: что закрыта для пассажирского движения Белорусская железная дорога, что закрыто авиасообщение; что мобилизована половина такси, все грузовики и большая часть учрежденческих машин, что закрыты 18 школ (под призывные пункты взяты, или под госпитали, как говорят другие), что эшелоны идут на западную границу и на Дальний Восток. И так далее.

(Е.С. Булгакова. Дневник 8 сентября 1939 г.)

Последняя рукопись Булгакова. 6 января 1940

...Война стала гражданской во всем мире...

(М.А. Булгаков. Адам и Ева)

И писатель, и его жена понимали, что мир накануне очередного исторического перелома. Однако на то, чтобы осознать его в полной мере, у Булгакова уже не было времени.

Кругом кипят события, но до нас они доходят глухо, потому что мы поражены своей бедой.

(Е.С. Булгакова. Дневник 29 сентября 1939 г.)

Ни «польский поход» Красной Армии, ни «зимняя война» с Финляндией уже не могли повлиять на жизнь писателя — даже если он и продолжал в первые месяцы болезни следить за политическими событиями.

В ноябре—декабре 1939 г. Булгаков был на лечении в санатории СНК СССР «Барвиха» (Одинцовский р-н Московской обл.).

Вернулись из Барвихи 18 декабря 1939 г. в 12 часов дня.

(Е.С. Булгакова. Дневник 18 декабря 1939 г.)

Но силы для новой работы не возвратились. И после нескольких строчек наброска последней пьесы идут слова: «Ничего не пишется, голова как котел. Болею, болею...»

Остается еще несколько недель жизни на то, чтобы вносить поправки в «последний закатный роман» — так Булгаков в письме к жене от 15 июня 1938 г. назвал «Мастера и Маргариту».

Примечания

В названии цитата из повести «Записки на манжетах».