Вернуться к Музыка и стихи в произведениях Булгакова

Стихотворение В.В. Маяковского «Юбилейное»

Рюхин поднял голову и увидел, что они уже в Москве и, более того, что над Москвой рассвет, что облако подсвечено золотом, что грузовик его стоит, застрявши в колонне других машин у поворота на бульвар, и что близехонько от него стоит на постаменте металлический человек, чуть наклонив голову, и безразлично смотрит на бульвар.

Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту. «Вот пример настоящей удачливости... — тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека, — какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случилось с ним, все шло ему на пользу, все обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не понимаю... Что-нибудь особенное есть в этих словах: "Буря мглою..."? Не понимаю!.. Повезло, повезло! — вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся, — стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие...»

«Мастер и Маргарита», гл. 6. Шизофрения, как и было сказано

Поэт Рюхин беседует со статуей Пушкина на одной из площадей Москвы. Булгаков ясно дает понять, кто является прототипом Рюхина. Речь идет о Владимире Маяковском, который написал стихотворение «Юбилейное» в 1924 году по случаю празднования 125-летия со дня рождения Пушкина. В стихотворении он описывает, как гуляя ночью по Тверскому бульвару, стягивает Пушкина с его постамента и делится с ним своими взглядами во время прогулки по городу.

Юбилейное

Александр Сергеевич,
              разрешите представиться.
                                      Маяковский.
Дайте руку!
            Вот грудная клетка.
Слушайте,
        уже не стук, а стон;
тревожусь я о нем,
            в щенка смиренном львенке.
Я никогда не знал,
                  что столько
                            тысяч тонн
в моей
      позорно легкомыслой головенке.
Я тащу вас.
      Удивляетесь, конечно?
Стиснул?
      Больно?
            Извините, дорогой.
У меня,
      да и у вас,
            в запасе вечность.
Что нам
      потерять
            часок-другой?!
Будто бы вода —
                  давайте
                        мчать, болтая,
Будто бы весна —
                        свободно
                                и раскованно!
В небе вон
                  луна
                        такая молодая,
что ее
      без спутников
                  и выпускать рискованно.
Я
  теперь
            свободен
                от любви
                    и от плакатов.
Шкурой
      ревности медведь
                лежит когтист.
Можно
    убедиться,
            что земля поката, —
сядь
    на собственные ягодицы
                                        и катись!
Нет,
    не навяжусь в меланхолишке черной,
да и разговаривать не хочется
                                                ни с кем.
Только
    жабры рифм
                топырит учащенно
у таких, как мы,
            на поэтическом песке.
Вред — мечта,
    и бесполезно грезить,
надо
    весть
            служебную нуду.
Но бывает —
                жизнь
                        встает в другом разрезе,
и большое
    понимаешь
                через ерунду.
Нами
    лирика
            в штыки
                неоднократно атакована,
ищем речи
            точной
                и нагой.
Но поэзия —
            пресволочнейшая штуковина:
существует —
            и ни в зуб ногой.
Например
            вот это —
                говорится или блеется?
Синемордое,
    в оранжевых усах,
Навуходоносором
                библейцем —
«Коопсах».
Дайте нам стаканы!
                            знаю
                                способ старый
в горе
    дуть винище,
но смотрите —
                        из
выплывают
            Red и White Star'ы
с ворохом
    разнообразных виз.
Мне приятно с вами, —
                                        рад,
                            что вы у столика.
Муза это
            ловко
                за язык вас тянет.
Как это
        у вас
                говаривала Ольга?..
Да не Ольга!
                из письма
Онегина к Татьяне.
— Дескать,
            муж у вас
                        дурак
                            и старый мерин,
я люблю вас,
    будьте обязательно моя,
я сейчас же
    утром должен быть уверен,
что с вами днем увижусь я.—
Было всякое:
            и под окном стояние,
письма,
    тряски нервное желе.
Вот
    когда
            и горевать не в состоянии —
это,
    Александр Сергеич,
                        много тяжелей.
Айда, Маяковский!
                Маячь на юг!
Сердце
    рифмами вымучь —
вот
    и любви пришел каюк,
дорогой Владим Владимыч.
Нет,
    не старость этому имя!
Тушу
    вперед стремя,
я
  с удовольствием
            справлюсь с двоими,
а разозлить —
                и с тремя.
Говорят —
    я темой и-н-д-и-в-и-д-у-а-л-е-н!
Entre nous..
            чтоб цензор не нацыкал.
Передам вам —
                говорят —
                            видали
даже
    двух
            влюбленных членов ВЦИКа.
Вот —
    пустили сплетню,
                тешат душу ею.
Александр Сергеич,
                да не слушайте ж вы их!
Может,
            я
            один
                действительно жалею,
что сегодня
            нету вас в живых.
Мне
    при жизни
                с вами
                        сговориться б надо.
Скоро вот
                и я
                        умру
                            и буду нем.
После смерти
                    нам
                        стоять почти что рядом:
вы на Пе,
            а я
                на эМ.
Кто меж нами?
            с кем велите знаться?!
Чересчур
    страна моя
            поэтами нища.
Между нами
            — вот беда —
                        позатесался Надсон.
Мы попросим,
            чтоб его
                куда-нибудь
                                    на Ща!
А Некрасов
                                Коля,
                                        сын покойного Алеши, —
он и в карты,
                он и в стих,
                                и так
                                    неплох на вид.
Знаете его?
                вот он
                        мужик хороший.
Этот
    нам компания —
                                пускай стоит.
Что ж о современниках?!
Не просчитались бы,
                                за вас
                                        полсотни отдав.
От зевоты
                скулы
                        разворачивает аж!
Дорогойченко,
                Герасимов,
                        Кириллов,
                                    Родов —
кар он
        однаробразный пейзаж!
Ну Есенин.
                мужиковствующих свора.
Смех!
        Коровою
                в перчатках лаечных.
Раз послушаешь..
                но это ведь из хора!
Балалаечник!

Надо,
        чтоб поэт
                и в жизни был мастак.
Мы крепки,
        как спирт в полтавском штофе.
Ну, а что вот Безыменский?!
                                                Так...
ничего...
        морковный кофе.
Правда,
        есть
                у нас
                        Асеев7
                                Колька.
Этот может.
        Хватка у него
                                моя.
Но ведь надо
        заработать сколько!
Маленькая,
                но семья.
Были б живы —
                        стали бы
                                по Лефу соредактор.
Я бы
    и агитки
                вам доверить мог.
Раз бы показал:
                — вот так-то, мол,
и так-то...
Вы б смогли —
                        у вас
                                хороший слог.
Я дал бы вам
                жиркость
                        и сукна,
в рекламу б
                выдал
                        гумских дам.
(Я даже
        ямбом подсюсюкнул,
чтоб только
                быть
                    приятней вам.)
Вам теперь
        пришлось бы
                бросить ямб картавый.
Нынче
        наши перья —
                            штык
                                да зубья вил, —
битвы революций
        посерьезнее «Полтавы»,
и любовь
        пограндиознее
                        онегинской любви.
Бойтесь пушкинистов.
                Старомозгий Плюшкин,
перышко держа,
                полезет
                        с перержавленным.
— Тоже, мол,
                у лефов
                        появился
                                Пушкин.
Вот арап!
        а состязается —
                                с Державиным...—
Я люблю вас,
        но живого,
                а не мумию.
Навели
        хрестоматийный глянец.
Вы
    по-моему
                при жизни
                        — думаю —
тоже бушевали.
                Африканец!
Сукин сын Дантес!
                Великосветский шкода.
Мы б его спросили:
        — А ваши кто родители?
Чем вы занимались
                до 17-го года? —
Только этого Дантеса бы и видели.
Впрочем,
        что ж болтанье!
                        Спиритизма вроде.
Так сказать,
        невольник чести...
                        пулею сражен...
Их
  и по сегодня
                много ходит —
всяческих
        охотников
                до наших жен.
Хорошо у нас
        в Стране Советов.
Можно жить,
        работать можно дружно.
Только вот
                поэтов,
                        к сожаленью, нету —
впрочем, может,
                это и не нужно.
Ну, пора:
        рассвет
                лучища выкалил.
Как бы
        милиционер
                разыскивать не стал.
На Тверском бульваре
                очень к вам привыкли.
Ну, давайте,
                подсажу
                        на пьедестал.
Мне бы
    памятник при жизни
                        полагается по
чину.
Заложил бы
                динамиту
                        — ну-ка,
                                дрызнь!
Ненавижу
        всяческую мертвечину!
Обожаю
        всяческую жизнь!